Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава шестая
АМПЛУА

Есть люди, которые бьют, и есть люди, которых бьют.

Островский

Незабвенному благодетелю Николаю Карлычу обязан я всей своей карьерой.

Первым делом приказал он мне, после совершения контракта (девять с полтиной в месяц), вычистить ему сапоги и поручил на мое попечение весь гардероб и белье. По утрам я подавал Николаю Карлычу кофе и воду для бритья. Так продолжалось месяцев пять. Давно открылся театр в Одессе, вся труппа играет, один я не у дел. Проживаю я у Николая Карлыча на Дерибасовской, в отдельной темной комнатке, рядом с кухней.

— Когда же я начну играть, Николай Карлыч?

— Скоро, любезнейший, скоро. Надо, чтобы волосы и брови подросли. А как ты полагаешь, зачем я гардероб тебе поручил?

— Не знаю-с.

— Чтобы выучить тебя как следует одеваться. Ну что ты такое? Провинциальный трагик на третьи роли. Ни манер, ни апломба. Тебе даже не удастся сыграть лакея из хорошего дома, потому что ты не бывал никогда в порядочных домах. А вот теперь, живя с бароном Фриденбургом, ты поневоле знаешь, как держат себя настоящие джентльмены. Знаешь, когда фрак надевать, а когда редингот; галстуки умеешь повязывать. Видал мои жилеты и белье. В ботинках смыслишь, в полотне голландском. Ведь правда?

— Сущая правда, Николай Карлыч.

— Слушай, я тебе открою актерский секрет. Что такое актер? Белый листок бумаги. Каждый вечер у актера новое лицо. А каков он на самом деле, нечистый не разберет. Значит, тебе непременно надо придумать подходящее амплуа и в жизни. Так поступают все умные актеры. Иванов-Козельский полоумного корчит, Андреев-Бурлак — простофилю, Рыбаков — отставного ротмистра, — кому что идет. Щепкин всю жизнь свою плакал и оттого добряком прослыл. А тебе я советую играть в благородство.

— Почему же, Николай Карлыч?

— Потому что ты, мой друг, подлец по натуре, а лучше прирожденного подлеца никто благородства изобразить не сумеет. Поступай только во всем наоборот. Хочется тебе поклониться пониже — ты голову задирай. Попросят у тебя взаймы полтинник — давай рубль. Никогда не судись с антрепренерами, не пиши ругательных писем. А главное, разыгрывай доброго и преданного товарища: в убытке не будешь.

И что же? Целых восемь лет провел я у Николая Карлыча и сам себя после не мог узнать. Во-первых, постигал я тонкости барского туалета: выучился модно одеваться да заодно уж и не платить портным. Подавая Николаю Карлычу обедать, узнал все лучшие блюда и с поваром дружбу свел. Понял, что значит хорошее винцо. Держаться стал с таким благородным шиком, что хоть бы графу впору; даже французские слова научился произносить.

Тогда и на сцене успехи начались. В Одессе, в Харькове, в Киеве, Ростове-на-Дону переиграл я пропасть первых ролей. Публика меня принимала, хвалили и газеты. Один только ростовский рецензент — я его вместо коньяку по ошибке портвейном угостил — отозвался про мою игру в «Кине»: «Во Франции губернатор называется префект, исправник — супрефект. Вчера г. Быстрицкий в новой роли оказался не Кин, а су-Кин...»

Ловко написал, каналья; я долго смеялся.

А сколько знаменитых, можно сказать, бессмертных артистов перебывало при мне в труппе у Николая Карлыча! Самсонов Левушка, хороший, образованный актер, бывший учитель гимназии. Киселенский Иван Платоныч, из моряков, настоящий барин: жалованье брал и то с гримасой. Сашка Бурнаковский, весельчак, опереточный комик-буфф, всегда в черкеске, с кинжалом, пенсне на шнурочке... Да всех и не вспомнишь.

Николай Карлыч меня полюбил. Я помогал ему при расчетах с актерами; выступал свидетелем на суде.

Ах, что за молодец был Николай Карлыч! Орел, как есть орел. Никогда ничего не боялся, всегда действовал напрямик.

Раз летом играли мы где-то на юге, забыл уж, где именно. И была там в летнем саду лотерея-аллегри. В числе выигрышей стояли две чудных мраморных вазы, и очень Николаю Карлычу хотелось их получить. Номера тут же, на вазах: девятый и десятый. Публика билеты ежедневно раскупала, и все из-за этих ваз. А номера, как назло, никак не выходят.

Однажды — уж под самый конец сезона — является в сад Николай Карлыч, берет два билета и провозглашает: вазы мои!

Все смотрят: точно, эти самые номера.

Забрал Николай Карлыч обе вазы и понес к себе. Содержатель лотереи понесся за ним: «Скажите, господин Милославский, каким таким родом вы могли выиграть эти вещи?»

— А что тут непонятного?

— Да как же, ведь этих номеров совсем в лотерее не было.

— Я их подделал, братец, чтобы ты публику не смел обманывать.

— Да помилуйте, какой обман? Я просто их нечаянно забыл.

— А я тебе умышленно напомнил.

Много от Николая Карлыча натерпелись антрепренеры, когда он был актер; еще больше актеры, когда он антрепренером сделался.

В предпоследний сезон мой на службе у Николая Карлыча подписал к нам контракт на первые роли Ураносов, давнишний приятель, можно сказать, друг юности. А уж как он постарел, как опустился! Одет неряхой, носик точно клюква, совсем поседел. Вот она, этика-то актерская, до чего доводит.

Теперь Ураносов походя всех ругал, не только актеров там или пьесы, а всё как есть. Даже политики дерзал касаться. А, между прочим, играл, каналья, отлично и сборы делал Николаю Карлычу битковые.

Каждый вечер перед выходом, бывало, орет: «Никифор, таланту!» Никифор тащит стакан коньяку.

— Павел Петрович, — говорю ему раз, — ведь это гибель таланта. — Он только глазами красными моргнул: «Никифор, гибель таланта!» Залпом осадил и на сцену.

Раз в пьяном виде заснул он на улице после спектакля в костюме Эгмонта. Будочник ночью приходит к нам: так и так. Послал меня Николай Карлыч взять Ураносова и на квартиру доставить. А он к тому времени успел протрезвиться. Посадил я его на извозчика, повез. Вдруг навстречу оркестр бродячий, с какого-то бала. «Стойте, играйте мне марш!» — «И что вы, господин Ураносов, и как это можно?» — «Говорят вам, играйте, анафемы! Не расстраивайте меня! Убью!» Нечего делать, заиграли. Весь город сбежался.

Поступил к нам тогда выходным молодой актерик, и тоже Ураносов. Это было его настоящее прозвище. Оборванный, тощий, жалкий. Вот на первой же репетиции подзывает его премьер.

— Ты Ураносов?

— Так точно, Павел Петрович.

— Как же ты смеешь так называться?

— Простите великодушно.

— Простить я тебя, пожалуй, прощу, но для того, чтобы носить мою фамилию, надо и есть и одеваться по-моему. Изволь купить хороший костюм и кушать прилично. Вот тебе сто рублей.

Мальчишка, понятно, очумел от радости.

Здесь я кончаю свои записки. Как я играл на лучших столичных и провинциальных театрах, какой имел успех и как попал на императорскую сцену — об этом следует рассказывать не мне, а историкам.

С Мерянским помирился я лет двадцать назад, на похоронах Павла Матвеича Свободина. Это был мой товарищ; играли когда-то вместе, а умер он на сцене скоропостижно, во время представления. Хоронили Свободина на Волковом кладбище. Было много театрального народу, и Мерянский говорил речь.

Вот подхожу я к нему, начинаю со слезной дрожью:

— Нил Иваныч, на могиле старого товарища забудем о прошлых спорах...

— Ах, Быстрицкий, это ты? Ну, очень рад тебя видеть. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Расцеловались.

Вдруг слышу знакомый трагический баритон:

— Сережа, дружище! Здорово, мой дорогой!

Оборачиваюсь: Вася Далматов! Такой же красавец, и зубы те же, только талия пополнее и пенсне черепаховое, а не стальное.

Обнялись мы и отправились к Донону помянуть покойника.