Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава третья
ОПЕРЕТКА

Комик в жизни и злодей на сцене.

Островский

На сцену поступил я в тот самый год, когда французы воевали с немцами. Кто победил, я, право, не знаю. Помню только, что комик Шпоня, пьяный, конечно, посылал телеграмму Бисмарку в Берлин: «Выручайте, дяденька, несчастного Шпоню». Дальше рассказывали по-разному: то будто Бисмарк сейчас же прислал сто марок, то будто покойный градоначальник Трептов упрятал Шпоню в кутузку. Шут их там разберет; мне было не до политики, — уж очень веселое начиналось время: оперетка царила. То и дело, бывало, слышишь на улице и в театре:

Я царь, нет, муж царицы,
Муж царицы, муж царицы,
Добрый, симпатичный Менелай!

Или:

Да, это шутки,
В них правды нет,
Все это утки
Пустых газет,
Ква-ква, ква-ква, ква-ква, ква-ква!

А то:

Вот как отец мой пить умел,
И вот какой большой имел,
И вот какой большой, большой,
Какой большой стакан имел!

Слетались к нам птички певчие со всей Европы: Бланш д'Антилья, Дебориа, Баруччи, Грей, Блендорф.

Ну-с, дали мне, как водится, дебют в Александринке. Летом, конечно. Выбрал я «Гамлета». По этому поводу покойный Петр Андреич Каратыгин сострил про меня: «Хам летом дебютирует». Каламбур довольно обидный, ну да от заслуженного актера и не то снесешь. Гамлета же я взял потому, что ролька-то уж очень благодарная: во-первых, нежные чувства к отцу и к матери; тут можно в голосе слезу подпустить; потом сумасшествие, выигрышное местечко, а главное — испанские костюмы и все такое. Роль я выучил великолепно, провел сцены твердо, ни одного выхода не спутал. И что же? Спустили занавес — слышу свистки и шипенье. Ах, как мне тут досадно стало! Вот так, думаю, отличился, — стоило стараться. Что теперь делать? Либо в провинцию ехать на авось, либо до старости лакеев играть в Александринке да дожидаться грошовой пенсии. С горя отправился в «Малый Ярославец», сижу за вином, вдруг входит Минаев.

А это журналист был известный, сатирик; всегда за кулисами толокся. Самойлов, Монахов и прочие тузы прикармливали его, а то сейчас продернет. С нами, молодежью, он и совсем не стеснялся.

Присаживается ко мне Минаев.

— Ну что, брат, провалил дебют?

— Провалил.

Вижу, Минаев в большом подпитии.

— И дурак же ты, братец, скажу я тебе. Ну куда ты с суконным рылом? Какой ты Гамлет? Ты просто необразованная скотина.

— Чего же вы ругаетесь?

— Да ведь я любя говорю. К этой роли, братец ты мой, настоящие люди весь век готовятся. Куда ж ты теперь?

— В провинцию хочу.

— А что там делать будешь?

— Играть.

— Гамлета, что ли? Ну нет, брат, не те времена. А ты лучше в оперетку поступи.

— В оперетку?

— Непременно. Нынче даже первые сюжеты опереткой не гнушаются. Сазонов Париса поет, Монахов — Ахилла, Лядова в «Прекрасной Елене» и «Периколе» играет. А знаешь ли ты, милый друг, кто у Лядовой главная поклонница? Сама Мина Ивановна, вот кто. А через Мину Ивановну любое губернаторское место можно сейчас получить. Ведь она на содержании у старика Адлеберга, а Адлеберга сын — министр императорского двора. У государя обедает и с ним на охоту ездит. Так ежели ты да понравишься Мине Ивановне, — понимаешь меня, стервец ты эдакий, какую карьеру ты сделать можешь?

А ведь и вправду, думаю себе. Сам я видел в Михайловском театре, как старый граф Адлеберг в ложе у Мины Ивановны юлит. Такая поклонница целого кабинета министров стоит.

Закружилась у меня голова, а Минаев долбит:

— Александринка не уйдет от тебя, дай срок. Там сейчас мерзость запустения. Вон Нильский Чацкого играет в широких брюках с белым лампасом, по самой последней моде — каково? Павла Васильевича в Грозном выпускали. Монахов из почтальонов в премьеры приглашен. Нет, брат, поступай в оперетку. Ты парень красивый, статный, вон брови-то какие у тебя.

А брови, точно, были у меня тогда хорошие, чистый соболь. Только у двоих и встречал я такие брови: у покойного Михаила Валентиновича Лентовского да у Гришки Демюра.

И так меня Минаев убедил, что я через две недели подписал контракт в Симбирск, в оперетку, к антрепренеру Каролину: семьдесят пять рублей и два полубенефиса.

Во фрачных и рубашечных ролях я был всегда плоховат, зато в костюмных — ой-ой-ой! А ведь в оперетке костюм первое дело. Помню, отличился я в Симбирске. Шла знаменитая оперетка «Испанский дворянин дон Цезарь де Базан». Еще тут смешной инцидент случился. Костюмы пришли из Москвы с обозом, а в обозе-то была, извольте видеть, соленая треска. Смрад за кулисами невероятный. Пробовали на раскаленные вьюшки лить туалетный уксус — еще хуже. До публики не доходит, а на сцене просто дышать нельзя.

Запел я главную арию:

Всему на свете мера,
Всему есть свой конец —
Да здравствует мадера,
Веселие сердец!

Пою и сам чувствую, что красив. Как соловей заливаюсь; разодет знатнейшим испанцем: воротник кружевной, камзол в золоте, шпага, кудри, эспаньолка, брови дугой, — знай наших! Дамочки с меня биноклей не сводят.

Назавтра получаю два письма.