Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава вторая
ДЕБЮТ

И я в Аркадии родился.

Островский

Отец мой не любил рассказывать про службу в театре. А если начинал вспоминать, так больше ругался. Выходило, что все ему только завидуют да подставляют ножку. Щепкина он так и звал, за глаза конечно, старым интриганом; даже стихи про него декламировал в пьяном виде:

О, ты интригами прославленный издревле,
Чьи слезы гнусные помой дешевле,
Кто в гроб Рязанцева, Мочалова низвел...

Дальше не помню. Мочалов и Ленский, по словам отца, были величайшие пьяницы. «Никакого таланта для актера не нужно, — говаривал отец, — да талантов в природе и не существует: это выдумки ученых. Умей только держаться на сцене да нравиться бабам — вот и весь актерский талант». Говоря по совести, все это сущая правда. Я тоже так думаю. Талант ты там или нет, все равно придется состариться и околеть под забором или в Убежите, а от блестящих ролей, от аплодисментов да дур-поклонниц ничего не останется, кроме дыму.

Мне было без малого пятнадцать, когда родитель решил, наконец, пустить меня по актерской части. Шел я на сцену и поневоле и по охоте. Поневоле оттого, что умел только читать да писать (и то, спасибо, старичок капельдинер выучил), а по охоте — так уж очень мне нравилось актерское беззаботное житье. Я по шестнадцатому-то году и за бабенками бегать начинал, да и винцо научился тянуть порядочно.

Вот и привел меня отец в барсовский трактир на площади Большого театра, в знаменитую Белую залу. Спросил графинчик и пирог за гривенник. Дело было на второй неделе поста. Актеров в трактир навалило видимо-невидимо: куда ни поглядишь, всё бритые рожи. Половые с салфетками да с подносами так и мечутся. И сразу видно, кто на каком амплуа и кому сезон выпал удачный, а кому нет. Выходит, например, первый любовник, завитой, при цилиндре, фрак белым атласом подбит (значит, Чацкого в нем играет), кричит: «Шампанского!» — ну, оно и видать, что платил ему антрепренер где-нибудь в Казани или в Курске рубликов двести с полным бенефисом. А другой актерик, подслеповатый, с вихрами (комик либо простак), сапожонки рваные, сюртучок засален; заказывает бутерброд с колбасой да рюмку водки, а сам озирается, не заплатит ли кто, — ну, и тут все тоже понятно. К отцу подходили, здоровались: «Николай Петрович, сколько зим, как поживаете?» А он мне шепчет: вот это салонный резонер Ратмиров, это — Оралов, первый комик, это — Эльский, благородный отец. Вдруг вижу, родитель вскочил, заулыбался, закланялся и начинает звать к нам за столик какого-то здоровенного плечистого актера с огромными усищами, с палкой. На палке серебряный набалдашник и надпись: «Российскому Гамлету от благодарного тульского купечества».

Сел этот самый Гамлет рядом со мной, развернул салфетку, а отец и говорит:

— Вот, Николай Хрисанфыч, позвольте вам представить моего единственного сына Сережку. А ты, дурак, помни, с кем сидишь: ведь это наш гениальный и неподражаемый Николай Хрисанфыч Рыбаков.

Рыбаков только бровью повел да усом шевельнул. Руки он, конечно, мне не подал, а я своей протянуть и подавно не осмелился.

— Чего вам заказать, Николай Хрисанфыч?

— Вина и фруктов.

— Каких прикажете?

— Очищенной и огурцов.

Отец захихикал и я тоже. Вижу, Рыбаков человек покладистый.

Разговорились старики за водкой. Всех слов их не помню, но только Рыбаков не хуже отца бранил и новые пьесы, и молодых актеров. Я замечал потом, что это со многими приключается: как перевалит человек за сорок, так и начинает всех, кто помоложе, ругательски ругать. Еще рассказывал Рыбаков, как в Нижнем на ярмарке негритянский актер Ольридж холодным поросенком объелся. Этого Ольриджа Васька Смирнов (антрепренер такой был, заика и жулик большой руки) выписал в Нижний на гастроли, и после представления «Отелло» купцы заезжему трагику ужин закатили. Негр обрадовался да на поросенка и налег. А ночью в номере у себя как заголосит во все горло; катается по полу в одной рубахе и орет, а что — не разберешь.

Тут я не выдержал, фыркнул, а Рыбаков мне сказал:

— Так ты, малец, желаешь на сцену?

— Желаю, Николай Хрисанфыч.

— Ну, так я тебя Островскому представлю.

Взял меня за руку и подвел к угловому столу.

— Вот, Александр Николаич, нельзя ли юнца в театральную школу определить?

Островский никакого представительства не имел. Даже не скажешь, что писатель. Так, рыженький, с бородой, похож на банщика. Вот прихлебнул он вина и говорит тихим голосом:

— А есть ли у него талант? Теперь без таланта лучше на сцену не соваться.

— Я думаю, талант у него есть, Александр Николаич.

— А почему вы так думаете, Николай Хрисанфыч?

— Он кулика Быстрицкого сын.

Островский усмехнулся.

— Да, конечно, подобные случаи наблюдались. У Мочалова с Каратыгиным тоже отцы актеры...

Допил вино и добавил:

— Бездарные.

Потом мне руку подал.

— Вы, молодой человек, зайдите ко мне в воскресенье. Свой дом за Лефортовом на Яузе. Я вам дам письмо к Федору Алексеичу Бурдину. Отправляйтесь в Петербург, Бурдин вас устроит.

Я кланяюсь. Вдруг к этому столу подлетает громадного роста купец в поддевке, чуть меня с ног не сшиб; за ним качается актер какой-то, толстый, как бочка.

— Александр Николаич, — кричит купец, — к вашей милости! Живет Молчалин с Софьей али нет?

Все рты разинули. Островский подумал и головой покачал.

— Вот что, господа, оно точно, может, и был грех, да только Софья-то Павловна кто такая, помните по афише? Дочь управляющего казенным местом. Это, стало быть, штатский генерал. Так хорошо ли распускать подобные слухи про генеральскую дочку, да еще по нынешним временам?

Купец опешил, а актер прослезился и руку Островскому начал жать.

— Благородно, Александр Николаич, благородно.

Это они, изволите видеть, бились об заклад насчет Софьи с Молчалиным: в каких, дескать, они между собой отношениях.

Дальше все как по писаному случилось. Отец меня снарядил в Петербург; побывал я у Бурдина, и тот мне помог поступить в театральное училище. Здесь я провел ровно пять лет. За год до выпуска мой отец умер.