Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

ЗАПИСКИ АКТЕРА

Портрет хорош, оригинал-то скверен.

Лермонтов

Глава первая
ОТЕЦ

Нынче оралы-то не в моде.

Островский

Я, рассуждая по совести, человек, не помнящий родства. Отец-покойник никогда не рассказывал, откуда мы происходили, где жили прежде и как в Москву попали. Соображаю теперь, что мой родитель был просто-напросто отпущенный дворовый человек господ Юрасовых. Видел я у него и контракт на синей толстой бумаге с дирекцией московских императорских театров: что вот-де обязуется актер Николай Петров Быстрицкий играть в комедиях, драмах и трагедиях с ежегодным бенефисом и жалованьем по тысяче рублей ассигнаций в год. Да еще сохранилась у меня домашняя афиша крепостного театра, где отец танцевал в балете «Благодетельный алжирец» и получил от губернатора из собственных рук золотой за отличную игру. Как он попал из барских актеров в московские, понятия не имею.

С родителем судьба сыграла плохую шутку. В старину актерское звание давалось не кое-как, а с тем, чтобы амплуа соответствовало наружности. Если ты маленький, толстый, с носиком пуговкой, так ты, стало быть, прирожденный комик и должен играть Филатку либо Полония; можно и в Подколесине играть тоже, как делывал Щепкин; а коли ты к тому же еще курносый или широколицый, на манер Живокини, — смело откалывай во всех водевилях и будешь иметь успех.

Так вот, отец и готовил себя в трагедию. Ростом он был немного пониже Василия Каратыгина; голос — труба, походка трехаршинная, но имелись в нем два изъяна. Первый — нос. Мне уже перевалило за шестьдесят; исколесил я, могу сказать, всю Россию, ну а такого носа, как у родителя, Николая-свет Петровича, нигде никогда не видывал. Длинный, с набалдашником и кривой. Из-за носа с ним анекдот однажды смешной случился.

«Стою я, — рассказывал отец, — у театрального буфета, собираюсь вторую выпить; вдруг подходят двое из публики и прямо ко мне. Один говорит другому: видишь? Вижу, отвечает, вот так нос! И оба ушли».

— А вы что же?

— А я так и остался с носом.

Второй недостаток — лысина. Ну, это для сцены пустяковое дело: надел парик или накладку и баста; а вот в жизни эта самая лысина проклятая много отцу напортила. Не будь ее, я бы барином стал и жил бы в собственном доме. Дело вот как было. На императорской сцене — тогда еще столичных частных театров в помине не было — отцу дали главную роль в трагедии «Смерть Ляпунова». Как уж он там играл, судить не смею, но, должно быть, хорошо. Сыграл раз, сыграл два, и получает в один прекрасный вечер письмецо на розовой бумажке. Я, мол, от вас без ума, вы мой кумир, и так далее, все, что полагается. Одним словом, история известная: свидания дамочка требует. Наводит родитель мой справки и стороной узнает, что увлеклась им богатейшая вдова-купчиха. В Замоскворечье дом, три лавки на Ильинке, салотопенный и кожевенный заводы, дача в Сокольниках, большой капитал и прочее. Не угодно ли сообразить. Ни детей, ни родни, а сама баба свежая и ядреная. Узнавши о такой благодати, Николай Петрович повел атаку на всех парусах и быстро обстряпал дельце. Товарищи смеются: что это, мол, наш кулик каким орлом ходит (в труппе отца по причине непомерного носа куликом величали) — а он только посвистывает да улыбается: «Ладно, мол, вот женюсь на богатой, узнаете кулика». Первое свидание с красавицей назначил отец после спектакля: и подозрений меньше, и можно проводить даму сердца на самую Якиманку. Только выходит он из бокового подъезда на площадь, — тогда, до пожара, драму играли еще в Большом театре, — погода дивная, месяц, звезды, снежок хрустит, а в сторонке ждет пара рысаков с бубенцами. Дамочка выскочила из саней и бежит навстречу: в лисьем салопе, в платочке, жемчуга на шейке, раскраснелась, как розан. «Сударыня, как я счастлив!» — снимает отец цилиндр, и засияла лысина при месяце. «Ах, нет, это не вы!» — «Как не я? Самый я, сударыня». — «Нет, вы лысый, не могу, прощайте!» Прыг в санки и улетела.

До сих пор я родителю, царство ему небесное, простить этой глупости не могу.

Однако я немного отвлекся. Дело в том, что отец с трагическим репертуаром пришелся не ко двору. Тут как раз Гоголь явился, за ним Островский и всякие там Потехины. Пошло мужичье горланить на сцене, а благородные пьесы начальство поснимало: сборов, дескать, не делают. И пришлось Николаю Петровичу играть — стыдно признаться — лакеев. Что поделаешь, и хуже бывает: вон, Леонидов Леонид Львович, совсем ничего не играл. Взяли его на место Каратыгина, держали лет сорок и все-таки ролей не давали, потому что каратыгинский репертуар с Каратыгиным вместе сошел в могилу.

Ловко отец тогда Ленского отбрил. Это тот самый Ленский, что водевили сочинял, автор «Синичкина». У отца на дверях уборной вывел он мелом «лакейская»: дескать, лакеев играешь. А отец внизу одно только словцо приписал: «шутка». И вырядил Ленского в дураки.

С горя Николай Петрович начал попивать. Женился он вовсе глупо. При театре держал буфет немец Пиль. Отец в долг вино забирал, а немец записывал. И насчитал он за отцом восемьсот целковых. «Платите, не то самому Загоскину пожалуюсь». Загоскин был директором московских театров; я, когда Хлестакова играю, всегда его вспомню: Юрий-то Милославский? Великолепная вещь! Повертелся, повертелся родитель. А у Пиля дочка красивая. Он взял да и обвенчался. И долг сквитал, и новый кредит открылся. Тогда ему уже под сорок было.

Я родился 4 января 1894 года. Крестили меня Михайло Семеныч Щепкин и жена частного пристава Надежда Александровна Зборовская. А мать умерла аккурат через две недели.