Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава шестая
РАСКОЛДОВАННЫЕ ЧАРЫ

Кто на земле не вкушал жизни на лоне любви,
Тот бытия земного возвышенной цели не понял.

Гнедич

Генерал Кирила Павлыч Бобров хотя был тяжкодум и тихоход, однако характер имел твердый и решений своих переменять не любил. Едучи в Лебяжье с братом, порешил он тогда же жениться на прекрасной кузине. Скрывая на самом дне сердца, как некий перл драгоценный, решение свое, он сам еще не знал, как оно осуществится, но что сбудется, в том был совершенно уверен.

В нежной юности один случай имел на Кирилу Павлыча роковое влиянье. Еще в первый год службы, будучи кирасирским корнетом, на дежурстве подъехал он с рапортом к императору Павлу при смене караула. Игреневый конь Кирилы Павлыча, лихой Пегас, разыгрался не в пору и не к месту, а так как время было осеннее, грязное и сырое, то из-под конских шипов фонтан грязи обрызнул государя с головы до ног. Мгновенно воспылал гневом Павел Петрович, взревел, как буря, как норд свирепый; тогда корнет Бобров, почуя беду, повернул коня, подлетел к своему, уже спешенному, взводу и, спрыгнув с седла, встал на свое место. Оглянувшись, увидел он, что государь бежит к нему, прыгая через лужи, с занесенной тростью. Изо всей мочи Бобров пустился бежать между шеренгами; государь за ним с сиплым криком, задыхаясь от гнева. Долго длилась погоня; наконец Кирила Павлыч скрылся. Император, не кончив развода, возвратился во дворец. Страшно было взглянуть на искаженное, багровое лицо его. На другой день Кирила Павлыч снова предстоял при отпуске караула. Завидя Боброва, государь подошел к нему и, положа ему руку на плечо, ласково молвил: «Спасибо, Бобров, ты спас вчера от беды себя и меня». Случай этот был для Кирилы Павлыча тем значителен, что с этих пор стал он почитать себя умнее прочих.

«Нечего шулепничать, — раздумывал про себя Кирила Павлыч. — Конечно, я не деньголаз какой-нибудь, но помнить обязан, что по уму моему и чину невеста мне во всем соответствовать должна. Лучше кузины супруги я не найду: не смутница, не озорная баба, а что малость лединка, так оно еще лучше: с холодной женой спокойней». И порешил объясниться с Зенеидой.

«Найти только привязку к разговору... да, легко сказать, а как это сделать?» И подолгу крутил генерал в раздумье черные как уголь усы, пачкая краской пальцы.

Чем дальше шло время, тем трудней было Кириле Павлычу объясниться с княгиней. Взяла она в беседах с кузеном странную себе ролю: как бы все принимать в шутку и ответствовать на все смеясь. Что бы ни начинал говорить генерал о чувствах, тотчас слова его обращала на потеху Зенеида. Попробовал было Кирила Павлыч вписать в золотообрезный под сафьяном княгинин альбум любовные стишки, намекая тем явственно на пылкие свои чувства; но стишки княгиня, прочтя равнодушно, похвалила и закрыла коваными застежками красный тисненый переплет, а ведь там на синей атласной бумаге не генерал Бобров крупные узорчатые строки вывел, нет: сам дебелый крылатый Амур правил его пером.

Злил немало Кирилу Павлыча и дворецкий Скворцалупов. После пропажи карлика силач загрустил и стал вести себя вовсе странно. За обедом иногда, стоя у буфета, вдруг ухмылялся дворецкий, шептал что-то сам себе, дерзко взглядывал в глаза генералу, Сергею и даже самой княгине, и не раз из стиснутых уст его пыхало перегаром: по всем приметам, пил Скворцалупов мертвую.

Пошли твориться во дворце недобрые чудеса. По ночам выл кто-то в высоком куполе; шаги незримого гостя уже в сумерках начинали шелестеть в полутемной гостиной: ясно было, что кто-то по дому «ходит». К довершению всего, портрет покойного князя в одно утро оказался вырезанным из рамы, и вместо остробученной фигуры зияла теперь на полотне пустая дыра.

Но ничего этого не хотела видеть княгиня Зенеида, целые дни проводя вдвоем с Сергеем. Кирила Павлыч дулся, пыхтел и не знал, на что решиться. Княгиня то просила Сергея сопровождать ее на верховой прогулке, отказывая в том под благовидным предлогом генералу, то, улучив час послеобеденного затишья, об руку с молодым кузеном ускользала кормить лебедей, то пропадали надолго оба они в кудрявых аллеях парка.

Всей дворне, даже десятилетнему казачку Ганимеду (в лакейской звали его попросту Васька Гони-мёд) было ясно, что княгиня смертельно влюблена в Сергея Боброва и что в доме свадебными пирогами пахнет. За последние дни княгиня походить стала на мраморную статую, начавшую оживать, уступая мольбам ваятеля: кровь с каждым днем, с каждым часом бежала бурливей и ярче по синим жилам и алел розоватый мрамор; тело девственно-строгое медом как яблоко наливалось. Август недалеко уже, и хочешь не хочешь, а надобно созрелому сладкому плоду падать с упругой ветки.

И однако чем оживленнее и веселей становилась Зенеида, тем бледней и угрюмей делался Сергей. На радостно-торопливые, как ручей бегущий, лепечущие речи кузины ответствовал он краткими «да» и «нет»; вся охота его к философствованию и к произнесению глубокомысленных речей пропала бесследно. Хмурый, уклонялся он приметно от долгих бесед с княгиней и раз, оставшись наедине с братом, перед тем как ложиться в постель, вымолвил тихо:

— Поедемте домой, братец.

— А? Домой? Что так?

— Да так. Погостили, и довольно.

— Да поедем, пожалуйста, поедем. Я только думал, что ты, быть может, не хочешь. А? Скажи на милость! Да по мне хоть завтра.

Пройдясь раза два по пушистому ковру в вышитых своих туфлях, Кирила Павлыч от волнения распахнул окно в потемнелый сад и остановился, растирая удивленно поясницу. Вся его крутая фигура в бухарском халате сразу возымела бодрый, задорный вид.

— Значит... — Тут Кирила Павлыч прошлепал туфлями к постели Сергея и, присев в ногах у него, зашептал: — Значит, у тебя с княгиней того... ничего не вышло... Гм... Ну вот что: я тебе старший брат и говорить буду прямо. Как у тебя дела?

— Какие дела? Ничего не было и не будет. Поедемте, братец.

Генерал засопел и встал, довольный.

«Стало быть, афронт Сергею, — думал он радостно, укутываясь шелковым пестрым одеялом. — Так я и знал! Эх вы, белогубые, куда вам! Нет, со мной не потягаешься, пащенок, молод больно. Завтра же все обделаю».

Внемля торжествующе-заливистому храпению генерала, долго в ту ночь не спал Сергей; лежал с заложенными за спину руками и вглядывался устало в темноту.

День выдался чуть ветреный, но спокойный: ни облачка на небе. Без малого месяц прожили в Лебяжьем братья Бобровы. Давно ли начали подниматься хлеба, и акации, доцветая, гудели, обсыпанные роями золотобрюхих бархатных шмелей и медовых пчел? Еще совсем, кажется, недавно в лугах желтела куриная слепота; за ней липкая темно-малиновая дрема пошла пятнать веселые лужайки и поляны в лесу; рожь поднялась совсем высоко; вместо желтых висюлек закачались на акациях зеленые длинные стручки; соловьи примолкли и стали пересвистываться по утрам все нежней и тише; вот уж и кукушка подавилась колосом и васильки тысячами глаз замигали из переливчатых волн зашумевшей полосатой ржи. С террасы, перед тем как идти с кузиною на последнее перед отъездом свиданье, Сергей видел окрестные поля в образе иссера-зеленого струистого океана; ласточки шныряли низко над ним, и часто-часто перебирал острыми, как ножницы, резвыми крыльями, трепеща на одном месте, проворный кобчик.

Княгиня ожидала Сергея в оранжерее. Едва растворилась, звеня, стекольчатая дверь и душный аромат магнолий и померанцев ударил легкой одурью Сергею в виски, Зенеида привстала в волнении с легкого плетеного стула.

— Вы уезжаете? Отчего так вдруг? Вам стало скучно в Лебяжьем?

Сергей подал княгине руку и довел ее до софы; оба присели.

— Пора, кузина, мы загостевали у вас. К тому же осенью я отправляюсь в Петербург и надо мне приготовиться к отъезду.

— Но до осени еще долго.

Сергей молчал.

— Сергей, мой друг, — заговорила княгиня умоляюще, с томным взором, касаясь руки кузена, — неужели вы не видите ничего? Или вы ребенок, которому нужно объяснять?

Княгиня краснела и часто дышала от волненья. Чудилось Сергею, что сладостный дух магнолии исходит от прекрасного тела Зенеиды. от мраморной ее шеи и точеных рук.

— Я люблю вас... будьте моим... мужем... — шептала княгиня, словно в буйно-сладостном аромате цветов почерпала она дерзость бесстыдства, распалявшую ее страсть.

Сергей закрылся руками. Что-то толкало его в вихревую пропасть, но он сделал усилие над собой.

— Нет... не могу, — вымолвил он глухо. — Это невозможно... Простите... я не люблю вас.

Сказав это, Сергей понял, что все кончено навеки, и не имел силы взглянуть кузине в глаза.

Зенеида не верила, казалось, ушам своим. Нежно-алый румянец сбежал мгновенно с лица ее; долго сидела она неподвижная, прямая, глядя бездумно на пылавшую в солнечных лучах стеклянную дверь оранжереи. Так, бледнея и вытягиваясь, превращалась она опять постепенно в холодный мрамор, и только полуночные очи чудно темнели, как две чаши, на алебастровой белизне лица. Бесчувственно следила княгиня, как чьи-то стройные ноги в черных шелковых чулках спускались проворно по ступеням, и опомнилась, наконец, увидя за дверями статную фигуру Скворцалупова.

Дворецкий помедлил немного и отворил звякнувшую дверцу.

— Их превосходительство приказали доложить, что они ожидают.

Молча прошумела княгиня платьями наверх, как бы забыв о Сергее. Скворцалупов остановился в дверях. Долго приглядывался он к смущенному юноше и, наконец, мягко подступая к нему, прошептал:

— А ножки-то у ее сиятельства чистый миндаль.

Сергей посмотрел на него дико. Миндалем дышало все вокруг; яд цветочный, приливая, колотился об голову тысячами струй, а круглые зрачки Скворцалупова с зелеными искрами, как у кошки, приближались таинственно и бегали тревожно. Сергей вскочил, оттолкнув дворецкого.

— Ты сумасшедший, пусти меня! — и выбежал вон.

Ничего на свете не желал так Сергей Бобров, чтоб уехать тотчас из Лебяжьего, не прощаясь с хозяйкой. Он знал, что к вечеру непременно уедет с братом, но до вечера еще оставалось прожить целый долгий день. В предчувствии тяжкой пытки отправился Сергей, мелькая гороховым сюртуком по аллеям парка, на последнюю одинокую прогулку.

Обед прошел, однако, совсем иначе, нежели ожидал Сергей. За столом поразила его прежде всего необычайная веселость и говорливость генерала. Кирила Павлыч, сидя подле Зенеиды, извивался, как жирный угорь на сковородке, маслясь щеками и носом; торжествующе подмигивали вороньи глаза, и даже притопывал генерал под столом серебряной шпорой, будто вторил радостному какому-то напеву. Княгиня была покойна, как всегда, и предлагала обоим кузенам обычные вопросы. Непонятно было одно: отсутствие Скворцалупова. Во всю свою жизнь не пропустивший ни одного господского обеда, усердный дворецкий исчез; его постоянное место пустовало, и странно: никто этого не замечал.

Солнце нависало над закатом, когда подкатила к подъезду генеральская четверня. Несчетно облобызав ручки хозяйке, Кирила Павлыч набросил живописно на крутые плечи серый военный плащ. Сергей томно уселся подле брата в модной синей, подбитой малиновым бархатом, широкой альмавиве.

Вороные кони миновали стриженый двор и, вынесшись за ворота, помчались лесной дорогой. Едва курятевская усадьба осталась позади, Кирила Павлыч, не сдерживаемый более ничем, принялся целовать Сергея и душить в объятьях.

— Что с вами, братец, пустите, — отбивался Сергей.

— Поздравь меня: Зенеида дала мне слово. Я жених.

Сергей покосился испуганно на брата.

— Как? Когда?

— Сегодня, перед обедом. Покуда ты там философничал да гусей кормил, я объяснился и получил согласие.

— Поздравляю, братец.

Холоден был поцелуй Сергея.

— Ты словно недоволен? а?

— Нет, братец, я вашему счастью не могу не радоваться, только... простите...

— Ну?

— Любит ли она вас?

— Э, пустяки! Вздор говоришь, Сергей. Любовь выдумали пииты. От жены не любовь требуется, а... Ну, да ты еще молод и этого не поймешь.

Лошади бодро неслись по березовой просеке. Вдруг левая передняя шарахнулась в сторону, за ней вся четверня. Коляска едва не опрокинулась. Сергей с трудом усидел на месте.

— Эко несчастье, — сказал вполголоса кучер, снимая шапку. — Сердешный!

Над самой дорогой распростерла ветви престарелая, в медной коре, горбатая осина. На ней, почти касаясь земли ногами, висел человек.

Кони фыркали и храпели. Генерал вылез из коляски. Сергей подбежал к удавленнику с необъяснимым чувством.

— Скворцалупов! — воскликнул он.

Дворецкий висел на белом своем галстуке, в расстегнутом синем фраке, в чулках и башмаках. Лицо его в сумерках было страшно. С высунутого синего языка капала черная кровь, а искривленный закатившийся взор по-давешнему подмигивал Сергею.

— Собаке и смерть собачья, — сказал генерал сурово. — Проведи лошадей, Иван, и поедем дальше.

— Эко дело, — твердил кучер, — примета-то больно нехороша. Да и как тут проведешь: не стоят лошади-то, не слушают.

— Живо проведи, каналья! — крикнул, свирепея, Кирила Павлыч. — До смерти запорю, ежели хоть слово еще скажешь!

И, весь трясясь от непонятной ему самому ярости, Кирила Павлыч хватил с размаху кучера по щеке.

— Братец, — сказал с укором Сергей.

Обойдя дорогу и миновав покорно согнувшийся, черневший под деревом труп, лошади помчались что есть духу.

Вдруг небо потемнело. Свист, пронзительный и однообразный, рассыпался над головами путников резким шипящим хохотом. В темно-синей глубине небес лебеди мчались несметным полчищем подобно грозовой туче. В молчаливом бешеном полете их чуялась вещая решимость, будто навеки покидали лебеди родные озера.

В полудремоте братья Бобровы отдались мечтам своим. Неприятная встреча ими позабылась. Перед мысленным взором Кирилы Павлыча стоцветной радугой будущее счастье сияло: дворец, княжеское поместье, жена-красавица, почет, богатство и генерал-адъютантские вензеля. Сергей, как пробудившийся от тяжкого сна, радостно дышал всей грудью. Юная жизнь, необъятная, светлая, прекрасная, вставала перед ним впереди. Не все ли равно, какова она будет: только бы жить и быть счастливым. И сладко было Сергею внимать, засыпая, прощальный далекий пересвист лебединых крыл.

Июнь 1911. Щербинка