Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава четвертая
ТАЙНА КАКТУСОВ И МАГНОЛИЙ

Мне сладок будет час и муки роковой.
Я от любви теперь увяну.

Батюшков

Десять лет минуло со дня страшной кончины князя. Все эти годы княгиня Зенеида безвыездно провела у себя в Лебяжьем, не принимая никого и ни с кем не видясь. То есть, ежели сказать правду, после смерти князя Федора старых знакомых объявилось много: соседи пробовали наезжать ко вдовой княгине, кто с почтением, кто с умыслом тайным себя либо сына женить на богатейшей в губернии невесте: каждый, смотря по чину, состоянию и возрасту своему. Но гости подолгу не засиживались в Лебяжьем, стесняясь непривычного великолепия и богатства, робея пред молчаливою красавицею хозяйкой. Немногие догадывались, что самой княгине глаз на глаз с гостями еще скучнее. Но на одиночество никому не жаловалась Зенеида и, проводя недели и месяцы в стенах дворца, казалась спокойной и довольной. В губернии власти оказывали ей необычайный почет. Предводитель, сам богач и камергер, являлся в Лебяжье каждый год на именины княгини, чтобы собственноручно поднести ей на золотом блюде персики, ананасы и виноград; даже строптивый нравом крикун-губернатор оставался весьма доволен, ежели княгиня, приняв его ласково, оставляла ночевать в левом крыле дворца.

Стохвостая уездная сплетня не смела закидывать своих грязных паутин за беломраморную ограду курятевских чертогов. Даже богобоязненные старушки не умели выдумать ничего такого, что хотя бы мимолетной тенью могло омрачить непорочное вдовство Зенеиды.

Что же делала княгиня в одиночестве? Она не скучала. Утро проводила она в саду, прогуливаясь в тиши столетних дубов и лип, по убитым, как ровный паркет, дорожкам, внимая пению птиц; в полдень величавый Скворцалупов подносил ей пышный букет оранжерейных цветов, приготовленный руками искусного садовника-голландца. Прогуливаясь каждый день, замечала прекрасная Зенеида, как постепенно опадает весенний цвет, как плоды завязываются и назревают, как трава становится все выше, душистее и гуще. В ненастную погоду княгиня слушала музыку или смеялась проказам Сычика, а зимой развлекалась в зимнем саду, где, кроме всяческих диковинных растений, благоухал целый лес померанцевых дерев и дышала исполинская магнолия — «магнолия грандифлора». Чудное дерево давно доросло до потолка; пришлось потолок в оранжерее сломать; тогда воздвигнута была над ним стеклянная башня, в нее уперлась стройная вершина. Цветок магнолии, белый огромный колокол, заглушал могучим благовонием дыханье померанцев. У непривычного здесь кругом ходила голова, но подолгу под магнолией сиживала княгиня; здесь же после обеда принимала она от дворецкого доклады.

Некогда доверенный камердинер и любимец князя, Скворцалупов был возведен княгинею в почетное звание управляющего домом. Скворцалупов был вольный: он никогда не числился курятевским крепостным, и не знал никто, ради чего служил он столько лет князю Курятеву и как это достало у него силы день и ночь переносить княжеские прихоти и причуды. Скворцалупов росту был высокого и сложен на диво: колесом выступала и раздувалась кузнечным мехом железная его грудь, спина была крепче плиты чугунной, а смуглое лицо, казалось, выковано было из горячей меди. К тому же был он силач: крестился пятипудовой гирей, подымал двенадцать пудов одной рукой; сгибая железную полосу, вязал из нее татарские узлы, переламывал пополам серебряный рублевик и мог с одного удара убить лошадь кулаком. Два случая особо прославили его силу. Раз бешеный бык вырвался из хлева и носился как угорелый по двору, очертя рога; никто не отважился к нему подступить; хотели уже стрелять; тогда вышел из своего флигеля Скворцалупов и махнул красным платком; бык метнулся к нему, обезумев от ярости, пропороть брюхо; в тот же миг силач ухватил чудовище за рога и держал, пригнув к земле дымящуюся, с кровавыми глазами, опененную морду, покуда не опутали быку веревками ноги. В другой раз привязался к Скворцалупову пьяненький мужик: за деньгами пришел, получить десять целковых, да лень больно было дворецкому отпирать кованый, расписанный алыми розанами, медными скобками обитый сундук и разворачивать столбики тяжелых свертков. «Обожди, Василий, видишь, под яблонями уж накрыт столик и самовар шипит и мурлычит во всю мочь, и земляники свежей с погреба принесена полна тарелка; дай напьюсь с душистыми ягодами горячего чаю», — так нет: все клянчит мужик, подай да подай ему сейчас деньги. «Вишь, приспичило!» — и ткнул его легонько пальцем в бок, шутя, Скворцалупов: дескать, вот неотвязный какой, пристал, бери, шут с тобой! Хвать, свалился мужик, как сноп, и охнуть не может; что такое? ребро переломил нечаянно бедняге шутник-дворецкий. Таков-то силач был дворецкий Скворцалупов и, как подобает лихому парню, до страсти любил кулачные бои. В Лебяжьем бои, как от предков повелось, шли от Зимнего Миколы вплоть до Сборного Воскресенья, а самые горячие бывали на Масленице, перед Прощенным днем. Дрались дворовые с мужиками один на один и стенка на стенку. Но со Скворцалуповым никто один на один выйти не дерзал: боялись; а когда шла стенка на стенку, Скворцалупов лишь выжидал: был он, как сказывается, «надежа-боец» и драться лез только в последнюю самую минуту, когда дворовые начинали помаленьку подаваться. Вот, бывало, начнется бой: спервоначалу мальчишки затеют свалку: под ножку дают, валяются, цепляются дуром; чуть что — ложатся, потому правило есть: лежачего не бьют; дальше идут парни, дело начинается не на шутку; кое-кто уж и взаправду лежит — значит, пришлось к месту, по шейной жиле: такому гроб заказывай поскорее и времени даром не теряй; иной земляных часов сподобился послушать: по виску, значит, получил, а всего больше красных петухов, с разбитыми в кровь носами. Ребята дерутся, а Скворцалупов стоит на пригорке, поглядывает; сам в сапогах валяных и в рубахе русской, и тут на него кричи, как хочешь, хоть за ворот тряси — ничего не услышит. А там вдруг вскочит и припустится в свалку бежать: ну, уж тут держись только, православные: кого в рожество, кому под микитки, только кровь брызжет, да валятся бойцы, как снопы ржаные. И выходит, что дворовые победили. За силу богатырскую уважала Скворцалупова вся вотчина, и многое спускалось ему такое, за что другому бы несдобровать.

В первую вину ставили ему дружбу с Сычиком. Частенько под вечер Скворцалупов, посадив на широкое плечо свое безобразного карлу, как малого ребенка, прохаживался с ним по задам, подпираясь палицей из сушеного исполинского лопуха; вел он с Сычиком долгие беседы. Также доподлинно знали все, какое кушанье любит Скворцалупов: ловит ему карла в Китовом овраге на болоте желтобрюхих ужей. Пойманного гада Скворцалупов сам отпаивал молоком и, сварив его потом в муравленом горшке, съедал без остатка. Уж — тварь поганая, не токмо что есть, видеть его противно. Что Скворцалупов навеки опоганил себя и словно сам в этом признавался, явствовало также из того, что ни разу никто не видывал его в церкви. Поп, отец Никандр, так и величал его «оглашенный», потому: «оглашении, изыдите». Толковали, что и креста на шее не носит Скворцалупов, и что образа у него в доме только с виду образа, а креститься на них зазорно.

Все приказания госпожи Скворцалупов выполнял свято. Ни разу еще не было случая, чтобы княгиня выказала дворецкому недовольство. И неуловимое что-то и странное мелькало в обращении прекрасной княгини с красавцем слугой. Тогда ли, как, невозмутимый и величавый, потупя глубокие синие глаза, выслушивал он ее мелодические краткие приказы о новых цветах в оранжерее и о выписных диковинах, кои следовало разложить в галерее под стеклом; тогда ли, как по вечерам садилась за клавесин княгиня услаждать дивным пением слух гостей; звучные молнии пускала она из огненного горла, вспыхивая темным заревом очей, а взор ее, минуя Кирилу Павлыча и Сергея, на которых безразлично бывал устремлен, описывал, казалось, своевольный зигзаг и, рассыпая за собою искры, райской птицей летел к высоким дверям, где, выжидая приказания, стоял могучий красавец.

Княгиня предоставила полную волю своим гостям. Кирила Павлыч тратил время до обеда недаром: он осматривал со вниманием хозяйственные заведения в Лебяжьем; толковал со старостой, ходил по саду и по оранжерее, и такой имел притом вид, как будто сам он и есть здесь настоящий хозяин. Но никогда не разговаривал он со Скворцалуповым, будто его не замечая, и дворецкий, казалось, тоже не смотрел на Кирилу Павлыча и с таким почтительным пренебрежением обращался к нему подчас (может быть, это только казалось генералу?), что Кирила Павлыч в душе весь закипал беспричинным гневом. Но послать Скворцалупова на конюшню было никак нельзя, и приходилось терпеть.

«Дери нос, дери, — думал иногда генерал, поскрипывая про себя зубами, — постой, придет время, раскушу я тебя, голубчик, и ты у меня дашь голосок под зубом».

Сергею скоро прискучило в Лебяжьем, и развлечением его сделалось одно: пересматривать огромную библиотеку покойного князя. В послеобеденные же часы отправлялся он к озерам смотреть лебедей.

Там, где необозримый парк, заворачивая двухсотлетнюю свою громаду, подобно некоему зеленому дракону, давал уклон к озерам, на холмистом возвышении, где клен, липа и дуб сплели крепко вековые свои вершины с вознесшейся вверх, сиренью заросшей беседки-башни, можно было как на ладони видеть перед собой широкостеклянную, цвета бледно-белесой бирюзы, водяную равнину. То были огромные пруды, ископанные еще при Елизавете. За сто лет успели они одичать, зазеленеть камышами, палошником, зацвести зыбкими кругами болотных лилий. Откуда-то наросли легкие плавучие островки, высунулись мели, провалились внезапные омута: видно, попали пруды на ключевую жилу и расплылись в широкие проточные озера. Здесь стаями водились белые лебеди. Первые пять пар пущены были еще покойным князем: плодились птицы во множестве, с каждым годом сообщая парку и озерам необычайную умилительную красоту. Еще с беседки маячили зрителю взмахи снежных крыльев, слышались шумные переплески и меланхолические восклицания, схожие с отдаленной игрой на скрипках и виолах. Сергей не любил издали смотреть прекрасных птиц; он резво сбегал нагорной тропинкой вниз, минуя широкобедрый, виловатый дуб, посаженный, по преданию, Петром Великим, а с тропинки выходил прямо на песчаный берег. Отсюда любил он всматриваться, как трубношеий, ослепительно-белый лебедь, зигзагом взад-вперед проплыв по гладкой воде, приготовлялся к полету: с шумом, вытягивая шею, распускал перья; долго, хлопая крыльями изо всей силы, оглушительно бежал по воде и разбрасывал миллионы брызг, потом вдруг плавно вздымался в воздух и медленно летел, все учащая свистящие удары; делался меньше, меньше и обращался, наконец, в звездистую снежинку, таявшую медленно в голубоватом зное. Порой налетевшая стая опускалась сразу, и тогда взвихренная мощным падением вода пенилась и шипела. Печально-милые, нежные клики звучали то там, то тут, будто чистые серебряные колокола мешались вдали с многозвучным певучим хором.

Целые дни любовался Сергей плавным полетом и шумными играми величаво-прекрасных птиц и заслушивался их нежного пения над водною далью. С утра до вечера то перелетали они, то носились над озерами, скользя меж камышей снеговым пухом; с утра до вечера все одно и то же: то же хлопанье и удары по воде готовых ко взмаху крыл; те же уныло-сладкие перекликания скрипок и поднебесные звоны колоколов, а когда темнело, подобно брошенным на синие воды купам огромных белых роз, светлели сонные лебединые стаи; птицы дремали, покачиваясь, прижимались одна к другой.

Как в сказочное некое царство, в особый чудесный мир переселился Сергей Бобров и сегодня, приближаясь к озерам. Ломая кусками белый хлеб, бросал Сергей корм могучим птицам; изгибая нежные шеи, хватали они в воздухе летавшие куски. Забавляясь, Сергей не заметил, как подошла к нему шумящая пышными платьями княгиня.

В небе стлалась дымкой, уплывая в глубину, голубовато-мглистая ясность, июньская ясность, что задолго перед зарей густеет, будто наливается спелым соком, а вместе с закатом начинает тихо-тихо тлеть и до восхода все равно никогда выгореть не успеет. С самого утра виснет в воздухе эта тихая дымка в погожий июньский день; сладко дышать неисчерпаемой дремотной ее истомой, но с отдохновением и негой закрадывается ласково в грудь такая неодолимая, такая блаженная печаль, что никак не разберешь, плакать ли хочется от нее или смеяться, а уж сердце, сгорая, млеет. В такие дни даже озорные стрижи не визжат и не срываются с небес угорелым лётом, а, высоко распластавшись черными крестиками, как гвоздями прибитые к небу, чуть пошевеливают лениво острыми крылами. Огромный красавец лебедь, по прозванию Рококо, рвал чуть не из рук Сергея куски, взглядывая искоса умным блестящим глазом.

— Я восхищен вашими лебедями, кузина. Сколько грации, сколько красоты.

Сказав так, Сергей кинул лебедю последний ломоть.

— Да, я привыкла к ним. Покойный Теодор часто хаживал сюда кормить птиц. Вот этот Рококо был его любимец. Смотрите, как он глядит на вас.

Сергей встретил прямо на него устремленный пристально взгляд птицы. Ему сделалось не по себе. Он предложил Зенеиде руку, и вдвоем они поднялись наверх к беседке.

— Все наши связи не что иное, как привычки, более или менее вкорененные, — заметил Сергей, когда пышные княгинины юбки, разлетевшись на полскамьи, задели слегка его стройное колено, обтянутое палевою лосиной.

Но, заметив, что княгиня смотрит на него в упор, Сергей смутился.

«В самом деле, к чему я сказал это?» — подумал он, чувствуя, что краснеет.

Княгиня вздохнула грустно.

— Сергей, друг мой, — начала она голосом прерывистым и бессильным, — веруете ли вы в судьбу?

Сергей безмолвствовал. Такого вопроса он не ожидал.

— В судьбу, — продолжала княгиня. — Ах, нельзя нам в нее не верить. Рано или поздно приходится склониться перед ее властью. Но не судьба ужасна, мой друг, а сила ее вечная, что, кажется, везде кругом нас разлита. Львиная лапа виснет над головой; захочет опуститься — и ничто уж ее не остановит.

Княгиня тронула воздушным платком затуманенные глаза. С озера стонали задумчиво стеклянные клики.

— Я понимаю вас, кузина, — прошептал Сергей, вперяя синий взор в голубые бездны. — Но перед судьбою, когда она настигнет меня, я смиряюсь и отдаюсь ей покорно. Только вдали она меня беспокоит.

— А теперь вас не беспокоит ничто? — тем же шепотом спросила княгиня.

И вздрогнула, как от громового удара: перед нею точно из земли вырос Скворцалупов.

Сергей с невольным недоумением посмотрел на него. Дворецкий не говорил ни слова и недвижно стоял с опущенными глазами. Похоже было, будто он нечаянно набрел на господ, но что-то неотразимо повелительное померещилось на мгновение Сергею в невозмутимой ясности склоненного перед ним мраморного лба. На княгиню внезапное явление Скворцалупова произвело действие, какого не ожидал Сергей: она поднялась величественно и строго и, не сказав ни слова юному кузену, движением руки остановила его сидеть. С изумлением следил Сергей, как, шумя, исчезала она в кустах, заслоняемая могучей спиной слуги.

Тотчас, подле, за чащами буйных диких роз, невидимая тропинка уводила в хитроумно запутанный лабиринт: пышный кроваво-красный плюш, обвивал рогатую, из африканских каких-то кактусов, заплетенную изгородь выше роста человека; гирляндами, извивами и узлами вилась далеко причудливая дорожка, и чем далее шла княгиня, тем все прихотливее свисал и перегибался, хватаясь за колючую, как клешни у рака, кактусовую изгородь, хмельной плющ. Вот уже он завил наверху крепкий зеленолиственный колеблющийся свод; стало темнее. Обвитая виноградом, предстала спрятанная в зеленой тени кованая дверца; под рукою Зенеиды щелкнул ключ: княгиня и дворецкий очутились в оранжерее. Густой сладкий дух спирал дыханье. Белым колоколом благоухала торжественно под потолком магнолия, «магнолия грандифлора».