Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава вторая
НЕУВЯДАЕМАЯ РОЗА

Блестит среди минутных роз
Неувядаемая роза.

Пушкин

Пышность во дворце княгини Зенеиды (домом невозможно было именовать величавую громаду в шестьдесят с лишним комнат) с выдержанностью строгой красоты соединяла торжественный и спокойный вид. Необозримыми анфиладами устремлялись покои, сохраняя в самом разнообразии своем благородное единство. В громадном двусветном зале, куда в предшествии хозяйки взошли гости, у мраморных стен литая из золота мебель возвышалась скромно и незаметно; вдоль лепных карнизов, почти под потолком, врезаны были живописные медальоны с портретами всех государей земли русской, от варяжского князя Рюрика до государыни Екатерины. Во дворце было несколько изображений великой императрицы на мраморе и полотне: покойный свекор княгини Зенеиды, старый вельможа и сподвижник Румянцева, обожал Фелицу. Именно здесь, в парадном зале, на потолке написана была Екатерина во образе Минервы: в шлеме и с копьем восседала она на облаке, окруженная гениями и богами; у ног ее орел метал огненными перунами в поверженных турок. Далее, в малой гостиной, где вокруг малахитовых столов чудесной работы располагались пальмовые стулья со спинками в виде лир, высилась из мрамора высеченная статуя Екатерины в римской тоге. Тем страннее было видеть в гостиной грубыми гвоздями приколоченные к косякам старые грязные подковы — памятник суеверий князя. Его же большой портрет, усмехаясь злорадно, щурился со стены.

В столовой гостей ожидала у приготовленного стола пудреная челядь, и с горделивой важностью взирал перед собой, став у резного буфета, задумчиво-величавый Скворцалупов. Сергей не мог наглядеться на мощного красавца, в каждом движении коего как бы помимо воли сквозило благородство: словно не слуга стоял перед ним, а переряженный в слуги рыцарь, облеченный к тому же всесильной властью. Тени нельзя приметить было в приемах Скворцалупова услужливости или раболепства; казалось, с самою княгиней обращается он, как равный.

Кирила Павлыч за столом сидел по левую руку хозяйки; по правую Сергей. Из того, как генерал, сладко и маслено закрывая вороньи глазки, беседовал томным голосом с хозяйкой, как взглядывал на нее бессмысленно-нежно и вдохновенно-мутно, как приближал под столом незаметно для самого себя обтянутую белым шелковым чулком полную икру к шуршащему шлейфу Зенеиды, в увлечении красноречивом как бы готовясь сползти со стула и скользнуть к прелестным ногам, — изо всего этого явствовало несомненно, что старинные чувства, тлевшие в сердце генерала Боброва, пышут пламенем жарким и быстровейным.

Сергей, в противность влюбленному брату, чувствовал неведомо отчего возраставшую тоску и скучал. Велеречивый Кирила Павлыч, овладев нераздельно вниманием хозяйки, дал тем возможность Сергею остановить взоры на княгине Зенеиде и запечатлеть в памяти образ ее несравненной красоты.

В тридцать пять лет княгиня распустилась полной июльской розой; до единого каждый лепесток достиг предела пышности, красоты и силы, и благовонными чарами лета, мнилось, дышал ее расцвет. Только розе и можно было уподобить красу княгини: такая вот в жаркий летний полдень, колеблясь и млея, пьянит пчел золотых благоуханием царица заветной клумбы. Подобной ей не найти другой в пышном цветнике: она одна. В темно-красные, будто сладостным вином напоенные, складки бесчисленных лепестков не смеет забраться муха поганая, не шлепнется шмель тяжелый; нежно ее охраняя, один вдохновенный соловей всю ночь ей поет про свою любовь. Но не похож был на соловья разливавшийся сладко Кирила Павлыч, и, чудилось Сергею, иного ждет певца, слушая его, княгиня Зенеида. На белом продолговатом ее лице с широко-выпуклыми очами, под торжественным венцом тяжелых, черных, как полночь, кос невозможно было приметить ни вниманья, ни скуки; прелестный, с выдавшейся едва нижней губою, алый рот улыбался приветливо и ровно, но и тут не понять никак, радуется или скорбит княгиня. Девственной нежностью веяло от спокойного чела, безоблачного, как пруд вечерний, отражающий золото-синее небо. И казалось Сергею княгиня неувядаемой пышной розой, которой никто в мире не касался еще устами. Улыбка ее, изгибаясь трепетно и неуловимо, сулила, казалось, неслыханное счастье. Легкий стан чуть покачивался, как тонкий стебель, воздымаясь из широкого, раскинувшегося серебристыми, словно водяными, кругами платья. На нежных мраморно-белых пальцах не виднелось ни колец, ни перстней, а розово-перламутровые уши, видно, не смела пронзить ни разу свинцовая игла.

— Радуюсь, что вам у меня нравится, дорогой кузен, — по-французски промолвила княгиня, уловив миг, когда неутомимый говорун взялся за поднесенную ему Скворцалуповым чарку столетней литовской водки. — Но отчего у вашего брата такой печальный вид? Уж не больны ли вы, Сергей?

— Нет, я здоров, княгиня, — мелодичным голосом ответил Сергей и покраснел, нечаянно уронив салфетку.

Княгиня, приметив его мгновенное смущенье, улыбнулась загадочно, и глаза ее потемнели: так на вечерние небеса набежит вдруг предзакатное облако, несущее в себе завтрашнюю грозу и бурю, и отразится на миг в стальном разливе пруда.

— Прошу вас, не зовите меня княгинею: для вас я только кузина, — сказала Зенеида, и речь ее ровным журчащим пением отозвалась в сердце Сергея. Он взглянул на брата, но Кириле Павлычу было уже не до комплиментов: все внимание свое устремил он жадно на прелести стола.

Было на что смотреть сластолюбивому объедале: на блистающей скатерти бутылки, подобно войскам пехотным, построясь в каре правильными рядами, окружали провиантский обоз тяжеловесной снеди: памятуя, что кузен во французской кухне не знаток, а любит покушать плотно, княгиня приказала закуску сготовить российским поварам. Перед восхищенным генералом дышали, чуть-чуть ворча в остывающем нежно-пузыристом масле, пироги долгие, косые и круглые из щучьей телесы, пирожки маленькие, рыбные и грибные, начиненные сливочной кашкой с пшеном сорочинским, звеньями лосося и семги; белужье огниво с присолом из живых щук, широкобокие лещи и янтарная стерлядь испускали душистый пар. Завидя жирную салфеточную икру, бархатно-черную и нежную, как ланиты юного арапа, Кирила Павлыч не в силах был сдержать восхищенного восклицанья:

— Райская у вас закуска, дорогая кузина! Дивлюсь одному: откуда столько рыбы у вас? В озерах она, знаю, не водится, а Волга отсюда далеко.

— Этого я не знаю, кузен. Я велела Скворцалупову узнать, что любите вы, и подать к столу, а откуда все это принесено, не знаю. А что предпочитаете вы в музыке, кузен? Мой капельмейстер учился у Козловского и сыграет все, что вам будет по вкусу.

От нескольких чарок старки и бутылки клодвужо Кирила Павлыч раскраснелся и понемногу стал приходить в состояние неизреченного блаженства. Ему хотелось смеяться и быть ближе к хозяйке; на сказанные ею слова он, улыбаясь широко, молвил:

— Пуще всех Моцартов обожаю я, кузина, нашу российскую «При долинушке стояла», ее и прикажите сыграть.

Неуловимая улыбка, мелькнувшая на припухлых, как малина, устах княгини, перелетев на полные губы дворецкого, взошедшего не спеша на хоры передать приказание капельмейстеру Евтихию Лукичу, оставалась на морщинистом лице старого музыканта во все то время, покуда оркестр играл однообразно-веселую мелодию знаменитой песни. Кирила Павлыч пребывал в совершенном восторге. Единственно для него в продолжение обеда неслись с хор разудалые коленца «барыни», сочиненной некогда самим Козловским, и лихо завывал наянливый «спиря».

— А что вы хотите выслушать, Сергей? — спросила княгиня.

Глотками пробуя старое венгерское, Сергей оживлялся подобно брату, но не грубое наслажденье отражалось в его лице: оно сияло вдохновением тихим и светлым. Из-под вьющейся мягкой пряди ниспавших на лоб кудрей синие глаза юноши устремлялись вдаль; при нечаянном вопросе встретились они вдруг с ночными очами Зенеиды; потупясь и розовея, Сергей сказал:

— Я не знаю, кузина, умеют ли ваши музыканты играть любимый мой вальс, что слыхивал я часто в Париже; называется он «Песнь цветов».

С хор весело полился воздушно-легкий весенний дождь; «Песнь цветов» зазвучала и пела нежно; серебристые капли, падая, нарастали в звучно-струистом плеске. Вот, заливаясь, перешли они в звенящие томно ручьи, ручьи в фонтаны; искристые, заплясали они высоко-высоко, к самому небу взвевая алмазную радужную пыль. Реками необозримыми шепотно пронеслись и с гор ревущими водопадами ниспали. Вот зарокотали по утесам седые валы, выносясь безмятежно в лазурное тихое море; зароптали орлы на кручах; на орлиных крылах полетел Сергей сквозь мглистую даль. И вот уже он в царстве цветов, средь безмятежной долины. Цветы поют ему, кружась, и тысячи тысяч тонких голосов, составя тихие хоры, ведут его невидимо за собою; он весь в цветах. Цветы окружили Сергея, клонят к нему утомленно венчанные головы и поют, поют. Тише, тише... И вдруг в ответ замершему хору далеко и близко прозвучал другой, знакомый и чуждый хор. Ласковый, матово-чистый свист, похожий на звон далеких, серебром оперенных летящих колоколов, смешался со звуками, подобными скрипкам и трубам, но тише их и звучней. Пение летело с небес; дивная гармония вторила умолкнувшим земным звукам.

Сергей вздрогнул. Княгиня улыбалась ему. Кирила Павлыч вздремывал над тарелкой.

— Это лебеди? — спросил Сергей тихо.

— Лебеди, — еще тише ответила княгиня. И качала полузадумчиво прекрасной головой.

— Славная птица, — заметил генерал. — И легка на помине, — прибавил он, увидя перед собой раззолоченного лакея с огромным блюдом в руках.

На блюде, покачивая царственно изогнутой шеей, вздымался белый лебедь: совсем бы живой, только через оба его крыла проходили крест-накрест два золотые вертела. Генерал положил себе изрядный кусок белого мяса. Сергею не захотелось есть лебедя; не подымалась рука рушить зажаренного певца, и он предпочел ему сарданапалову бомбу, кулинарное ухищрение княжеского повара-француза. Под сквозящей нежно оболочкой пропеченного румяно-рассыпчатого теста млела восхитительная начинка из разнообразнейших частей дичи, облитой эпикуровым соусом из ост-индской ягодной мадеры.

Кирила Павлыч приметно начинал советь, хотя, по долгу учтивого и приятного гостя, не уставал обращаться к княгине с разговорами, восхваляя восторженно ее красоту. Княгиня Зенеида оказывалась из его слов то розою без шипов, то пчелой без жала, то богиней любви, то царицею чьего-то плененного ею сердца (несомненно, что в последнем случае генерал разумел самого себя). И по-прежнему с благосклонно-светлою улыбкой выслушивала его княгиня, обращая признательно на кузена свои бездонные очи. Но по мере того, как тяжелел, хмелея, Кирила Павлыч, Сергей все более оживлялся. Он уже без робости встречал княгинин взор и незаметно овладевал беседой.

— Нет, кузина, сердце мое свободно. Любви я еще доселе не знал.

— Почему же случилось так? — допрашивала любопытно княгиня; как женщину, больше всего на свете занимали ее любовные дела, все равно чьи, все равно какие; теперь поражена она была признаньем Сергея и в тайне души ему не могла поверить.

— Потому, кузина, что не встретил еще я той, кому сердце мое отдам навеки.

— Навеки?

— Да. В любви, замечаю я, иные люди календарям подобны: меняются ежегодно. Я же не таков. Обновляться в любви я не сумею.

— Это так кажется вам, кузен, вы еще очень юны.

— Нет, я в себе уверен. К тому же девство души, как и тела, беречь необходимо. Всякая дева — Жанна д'Арк, то же и душа. Ежели ничто не коснулось ее, она качает горами, но лишь раз стоит ее тронуть, и сама она от безделицы покачнется.

Сказав это, Сергей вдруг смутился и замолчал, пылая румянцем. Пришло ему в ум, что могла увидеть в словах его неловкий намек кузина. Но Зенеида просветлела от Сергеевых слов. Прекрасное лицо ее не изобразило тени волнения; она улыбалась ясно.

Слуги внесли десертные блюда, покрытые высокими стеклянными колпаками с изображением фигур этрусских. За ними четыре человека поставили торжественно на стол исполинский пирог на необъятном блюде. Кирила Павлыч с изумлением воззрился: целая крепость из теста высилась перед ним; казалось, с ножом и вилкой нечего и подступаться к ней: надобно на стол вкатить тяжелую пушку, чтобы выстрелами разрушить оплот пирожный. Не успел генерал выразить вслух изумление свое при виде чудовищного яства, как пирог внезапно заколыхался, подрумяненная твердыня, обвалясь, рассыпалась, и из груды корок, отряхаясь, выскочило странное существо. Ростом с пятилетнего младенца, с развевающейся по пояс сивой широкой бородой, жуткий карлик весело моргал выпученными глазами и прихлопывал в сморщенные костлявые ладони. Потом с ворчанием из-под нависших, как крылья совы, широких мягких усов выхватил он из груды пирожных обломков второй сладкий пирог и понес его, кривляясь и прыгая через тарелки, по столу к княгине. Выждав, чтобы взяла она кусок пряного лакомства, карлик прыгнул к генералу и, разглаживая ему на темени накладку, крикнул голосом пронзительным и пискливым:

— Ишь, молодчик какой! Хорош, хорош Кирила, толстое твое рыло! Робеть не робей, а лебедку с налету бей!

И одним прыжком по белоснежной скатерти подскочил к Сергею.

— Тебе нашего курятевского пирожка не дам, не про тебя он, друг милый. От моего пирога вырастут у тебя рога. И не проси, не дам.

— Сычик, — сказала княгиня ласково, меж тем как Кирила Павлыч, озадаченный, пыхтел, не зная, что выразить ему, одобрение или недовольство, — за что ты гостей моих обижаешь?

Но Сычик, прыгнув под стол, зачавкал у княгинина кресла свой кусок, урча, как собака.

Мраморное чело Зенеиды потемнело.

Сычик, он же карла-головастик, привезен был из Петербурга покойным князем. При жизни своего господина он был невидим и скрывался от людей на чердаках и в подпольях; один Скворцалупов водился с ним; он же кормил карлика и оберегал от дворовых. Как ни трепетали слуги перед князем Курятевым, из них не один проговаривался иногда в людской: «Пришибить давно пора проклятого карлу: от него, братцы, на князя всякая нечисть находит». Слух зловещий и таинственный бродил в курятевском доме; говорили старики, что с Сычиком князя связала роковая тайна и что хотел бы князь, да не может отделаться от страшного карлика, которого сам никогда не видит. У Сычика бесовское лицо. Обкорнай серые крылья ушастой неясыти, сове болотной и пусти ее среди бела дня на несмятый луг, так же вот, быстро припрыгивая и спотыкаясь нелепо, забродит она с шипящим глухим урчаньем. Похож и вправду курятевский карлик на сыча огромными желтыми глазами; нечеловечье что-то просвечивает в них; не выносит никто тусклого их взгляда; страшна и еле видимая улыбка из-под нависших серых усов. Поздно вечером, как стемнеет, поди в Китов овраг, за Лебединую рощу, с верной кремневкой, засыпь на полку пороху, не жалея, и стань на самом краю обрыва под скрипучей березой. Увидишь, как начнут извиваться мягко и беззвучно над головой твоей сумеречные совы, выкликая нежно луну; выжди ту, что промчится ближе всех, и на мягком повороте выстрели; тяжко брякнется убитая на дно оврага, прошуршав кустами, и рассеются с жалобными криками ее подруги, прежде чем сникнет разостлавшийся над обрывом синий ружейный дым. Ровно через неделю сызнова приходи на то же самое место; спустись по росистой тропинке меж заросших кустов жимолости, волчьих ягод и ореха вниз; там, в листах узорного папоротника, найдешь свою сову. Гудят над ней мухи зеленые и золотые; чуть-чуть покачивают ее, подрываясь, черные и красноватые жуки: хлопочут заботливо о совиной могиле. Ежели не противно, поднявши птицу за хвост, отдери ее закостенелое крыло: тогда будешь знать, на что похож рот у бородатого карлы. Но никому не дает в обиду Сычика красавец дворецкий, и княгиня сама, нежная и прекрасная, как роза, допускает до себя гнусного урода и пирожное не брезгует принимать из поганых его рук.

Встали из-за стола. Не сразу поднялась с кресел своих княгиня: карлик, спрятавшись к ней под подол, замотал искусно вокруг столовой ножки необъятный шлейф, перепутав притом кружевные юбки так, что не вдруг удалось развернуть их цветистую гирлянду. Кирила Павлыч, предложив руку княгине, не успел сделать с нею и двух шагов, как почувствовал престранную неловкость: что-то, задевая, ударяло его слегка по левой ноге. Покосившись из-за расшитого тугого воротника, генерал с ужасом заметил, что в правую полную икру его всажена глубоко серебряная вилка. Хотя кровавой опасности в сем случае не было никакой, генерал однако же предпочел бы лучше быть раненным в ногу хотя бы вилкой, чем обнаружить перед кузиной одну из сокровеннейших тайн своего туалета. К счастью, Зенеида не видела или не хотела увидеть проказу карлика, и вскорости Кириле Павлычу удалось вытащить неприметно из ватной икры своей предательскую вилку. Один лишь Сергей встал из-за стола безо всяких препятствий.

Княгиня, видя утомление гостей, предложила им отдохнуть.

Опять Скворцалупов повел их через анфилады комнат, мимо картин, статуй, портретов, курильниц и расписных дверей, и. только очутившись, наконец, в постелях, братья Бобровы познали усталости своей истинную меру.