Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава восьмая
ПИСЬМО КОНФЕТТИ

Каллиопа всех трубою
Чтит героев всезлатою.

Тредиаковский

Дорогой Карл! Тебе одному известно, что Иду любил я больше всего на свете. Теперь у меня ничего не осталось в жизни. Радостно принимаю твое предложение ехать на Южный полюс.

Много раз собирался я рассказать тебе свою жизнь. Не знаю, почему это не удавалось. Правда и то, что природа и воспитание сделали меня скрытным. Но тебе я не буду лгать. Узнай теперь мою тайну.

Родился я в Венеции сыном богатых родителей, посреди сказочной роскоши. Однако насладиться богатством мне не пришлось. Десяти лет мне не было, когда отец разорился, а мать скончалась.

Юность моя текла в Генуе, где отец открыл книжную торговлю. От Венеции у меня немного осталось в памяти. Помню темную даль необъятной морской пустыни, колокольный перезвон, плеск голубиных стай, тишину и сырость каналов.

Учился я у старого иезуита. От него я узнал о заблуждениях Галилея и понял, что Колумб, открыв Америку, совершил смертный грех. Старик владел редкостной библиотекой. Он обучил меня греческому языку и латыни. Когда воспитание мое закончилось, наставник благословил меня Библией и сказал: «Сын мой, много предстоит тебе испытаний. Помни одно: никогда никому не доверяй».

С шестнадцати лет завладела мной дикая мечта: непременно разбогатеть. В меня вселился бес алчности. День и ночь грезились мне червонцы разной чеканки, новые, старые, темные и блестящие. В ушах стоял их заманчивый лукавый звон.

Добывать деньги обычным путем мне было противно. Я придумал несколько собственных средств, и вот что вышло.

Молодящихся старух выдают их уши. Как ни румянятся престарелые щеголихи, по дряблым ушам легко распознать их возраст. Я изобрел искусственные уши из плотной розовой ткани: они надеваются, как футляр. Дело пошло, но ненадолго: явились подражатели, и мой секрет перестал быть секретом. Вдобавок одна дама на балу потеряла ухо; кавалер, подняв, подал ей с поклоном и получил пощечину, а муж вызвал беднягу на дуэль и убил. От этого опыта мне удалось нажить всего десяток червонцев.

В Геную приехал важный лорд; как все почти англичане, он был большим чудаком. У нас он объявил конкурс лысых. Огромную премию должен был получить счастливец, совсем лишенный волос на голове. Надо сказать, что, с детства интересуясь химией, я случайно отыскал средство для уничтожения волос. Тотчас придумал я, как поступить, и, вытравив свои кудри, явился на конкурс. Признаюсь, я не мог удержаться от смеха. Десятка три голых лоснящихся черепов толпилось перед судейской трибуной. Все эти соискатели имели смущенный вид, а зрители, глядя на них, надрывались от хохота. Сам лорд, тучный и вялый молодой человек, кисло рассматривал свои ногти. Впоследствии я узнал, что он лечился от скуки и для этого ему придумывали разные забавы вроде конкурса лысых.

Нас переписали. Поднялся секретарь, веселый и бойкий юноша.

— Господа, лишенные волос! Прежде чем мы приступим к делу, долгом считаю предложить вам некоторые условия. Никто из судей не сомневается в добросовестности участников. Все вы люди от природы безволосые. Но — прошу вас взвесить мои слова — если сверх ожидания найдется здесь человек, ускоривший труды природы искусством, и обман его мы раскроем, спине такого художника предстоит испробовать прочность судейских жезлов, изготовленных по особому заказу из наилучшего китайского бамбука. Согласны ли вы на это, господа?

— Согласны!

— Все?

— Все до одного!

Секретарь распорядился запереть двери и с важным видом объявил заседание открытым. Через полчаса половину кандидатов признали негодной, а еще через час перед трибуной стояли двое: я и актер Папини.

Секретарь, рассматривая в лупу наши черепа, продолжал делать строгое лицо, хотя на губе у него прыгал живчик. Зато зрители все валялись с хохотом по полу и держались за животы. Один лорд хранил невозмутимое спокойствие.

С трудом удалось установить тишину.

— Господа! Оба уважаемых кандидата равно достойны премии. Было бы несправедливым лишать ее одного из них. Я попрошу лишь позволения натереть моей помадой эти почтенные головы, чтобы убедиться, которая из двух раньше лишилась волос. Эта пустая формальность продлится каких-нибудь четверть часа.

Я чувствовал, что тут скрывается хитрость, но отступать было поздно. При громком смехе и восклицаниях публики, сияя напомаженными черепами, мы скромно уселись перед трибуной. Прошло минут двадцать. Веселость зрителей все подымалась; гнилое яблоко пролетело у меня перед носом. Вдруг хохот начал расти и превратился в плачущий дикий рев восторга. Ко мне подскочил нахмуренный секретарь и приставил к глазам моим зеркало. Что же я увидел? По всей голове выступали ростки волос.

Судьи замахали палками, но тут лорд неожиданно разразился громким скрипучим хохотом. Мне объявлено помилование за то, что я рассмешил его светлость, а премию получил проклятый Папини.

За городом журчал старинный фонтан, изображавший быка с Европой. Сюда приходил я мечтать о роскоши и богатстве. Раз в полдень после завтрака, изнемогая от жажды, присел я в тени и приник к ледяной струе, звучно бежавшей из медной рогатой пасти. Напившись, поднял глаза и вдруг увидел старуху в пестром цыганском платье. Дряхлая, сморщенная, как смерть, она смотрела недвижно и без улыбки. В Генуе встречались часто эти венгерские выходцы, промышлявшие гаданьем и воровством. Все они льстили, болтали и улыбались, — вот почему безмолвная строгость старой цыганки меня смутила. В мертвой тиши полудня мне сделалось страшно: я смутно почуял, что впереди меня ждет роковой перелом судьбы.

— Господин, возьми мою птицу!

Тут я увидел, что у старухи на руке сидит ворон. Птица качалась, закрыв глаза, и казалась больной и слабой.

— Возьми мою птицу, господин!

В то время я уже начинал заниматься птицами: у меня жили ученые попугаи, воробьи и сорока, умевшая говорить. Ворон был бы не лишним в моем птичнике. Но в резких словах старухи смущала меня настойчивость. Сердце замирало во мне от усилий что-то вспомнить. Но вспоминать было нечего: цыганку и ворона я видел впервые.

— Зачем мне твоя птица, старуха? Смотри, она еле жива и того гляди околеет.

Ворон открыл блестящие глаза и внятно ответил:

— Неправда.

Я вздрогнул. Старуха оскалила два ряда желтых зубов.

— Бери птицу! Я отдаю ее тебе даром. Бери!

Стараться получать все на свете даром было правилом моим с детства, но мне непонятной казалась щедрость цыганки.

— Почему же даром?

— Потому что я сейчас умру.

Я только пожал плечами. Но как описать мой ужас, когда старуха спокойно, точно собираясь отдыхать, легла под фонтаном, сладко потянулась, вздохнула и умерла на моих глазах.

Вне себя примчался я домой скачками, как горный козел. Глаза и зубы старухи так и стояли передо мной. Спустился удушливый черный вечер; во мраке ночи лежал я; сердце томилось. Или собирался я опять родиться, или то смерть в первый раз улыбнулась мне?

— Неправда, — ответил знакомый голос.

Дрожа, весь в поту, я вздул ночник и увидел птицу. Ворон сидел на окне, тощий, с огромным носом. Ну право, он улыбался.

Утром я рассмотрел его. Это, собственно, был не ворон, а черная ворона, — редчайшая, вымирающая порода. Пух под крыльями и возле хвоста побелел от старости; на левой ноге заклепано серебряное кольцо с извилистой надписью. Никто не мог прочитать загадочных слов. Наконец один оружейник, проведший всю жизнь в Московии, объяснил мне, что эти русские буквы. Вот что стояло на кольце: «Царевне Ксении от королевича Иоанна».

Ворон знал только одно итальянское слово «неправда», выговаривая его всегда впопад, — так что можно было подумать, что вещая птица одарена разумом и словом. Держать ее в клетке не было никакой нужды: ворон так был умен и так отменно держался, что я предоставил ему полнейшую свободу.

Однажды я сидел у себя наверху за Библией. Комната моя помещалась отдельно от отцовских покоев над книжной лавкой. Читая притчи Соломона, я думал, что главное счастье этого мудреца заключалось в его богатстве. Червь корыстолюбия снова начал точить мне душу. Случайно я встретил взгляд ворона: он смотрел на меня с окна. Пристальное внимание светилось в хитрых глазах его. С минуту глядели мы друг на друга, вдруг хриплый ласковый смех ударил мне прямо в сердце. Ворон смеялся. Это было старческое дряхлое карканье, вернее, кряхтенье, но оно так походило на человеческий смех, что волосы поднялись у меня от страха. Пришел я в себя, когда тихо свистнули крылья и, озираясь, ворон вылетел за окно.

Мой черный друг начинал меня беспокоить. Я решил от него отделаться и тут же приготовил прочную петлю.

Уже я перечитывал Екклезиаста и дошел до слов: «Все на этом свете суета», — как вдруг на раскрытую страницу, прямо на это изречение Соломона, скатился золотой.

В изумлении я оглянулся — и сразу все понял. Монету принес ворон; недаром он жил с цыганами. Глядя на меня с окна, он прыгал, смеялся и щелкал клювом. Я кинулся его целовать. О, зачем я не задушил злодея!

С этого вечера ворон усердно носил мне червонцы. Иногда приходилось в сутки по четыре и по пяти золотых. Птица летала за добычей ночью и на рассвете. С легкомыслием, мне самому теперь непонятным, я не задумывался, откуда берется золото. Мало ли в Генуе богатых купцов?

Так прошел месяц. Богатство мое росло; ларец под кроватью переполнился. А ворон все таскал деньги. Часто утром в полудремоте слышал я нежный звон падавшего на стол червонца: других монет мы не признавали. Наконец я решил зарыть сокровище и начать копить снова. Место для клада выбрал я у фонтана, где повстречался впервые с вороном.

После обеда я приготовил мешок, ссыпал червонцы и стал дожидаться вечера. Нетерпение меня томило. Привыкнув гадать о будущем по Библии, я раскрыл книгу Иова.

«Проклят день, в который сказали: родился человек», — прочел я, и необъяснимое чувство страха вновь шевельнулось на дне души.

Кто-то медленно подымался ко мне по лестнице. Шагало несколько человек: вот явственный лязг оружия. Я сел на мешок, сжимая пистолет. Дверь отворилась. Бургомистр, казначей ратуши и мой отец вошли в сопровождении вооруженной стражи. Начался обыск.

— Откуда у вас эти деньги? — спросил бургомистр.

— Я нажил их честным трудом от торговли книгами.

Казначей усмехнулся.

— Вот они, эти самые червонцы с моими пометками. Целый месяц мы не могли поймать вора. Но вчера один золотой найден близ ваших ворот. Объясните, каким путем проникали вы в казначейство, куда единственный ход только через трубу?

В ответ казначею звякнул золотой и покатился к моим ногам. Ворон с окна зорко глядел мне в глаза.

— Дьявол! — закричал я в отчаянии и поднял пистолет. Выстрел наполнил комнату грязным дымом.

— Неправда! — седые крылья свистнули; в последний раз я услышал зловещий хохот.

Отец выступил вперед. Искаженное лицо его горело и трепетало.

— Будь проклят, виновник моего позора! Скитайся вечно, как Каин! Много раз ты будешь гибнуть и не погибнешь. Смерть твоя не от человеческих рук. Тебя...

Хрипенье пресекло гневную речь. Старик упал на мешок с червонцами. Через три дня он скончался, а мне объявлен был смертный приговор.

В Генуе все знали богатую вдову Юлию. Огромного роста, здоровая, с грубым голосом, она походила на мужчину. С ней жила дюжая камеристка Варвара, схожая с госпожой голосом и приемами. Разница была только в том, что у Юлии волосы походили на лен, а у Варвары чернели подобно бархату. Юлия не знала счета возлюбленным, меняя их постоянно. Кто только не побывал в их числе! Заезжие иностранцы, аббаты, пастухи, герцоги, даже нищие, даже преступник с обрезанным носом и ушами. В любовных проделках Юлии помогала Варвара: носила записки, устраивала свидания, — все с чрезвычайной охотой, хотя сама была целомудренна как луна.

Меня повесили на закате в чудный весенний вечер. По обычаю труп должен был оставаться в петле до утра.

Часа через два после казни Юлия и Варвара выехали при месяце вдвоем кататься.

— Варвара, меня привлекает этот висельник. Посмотрим его поближе.

— Страшно, госпожа.

— Вот вздор! Ну что мертвец тебе сделает? Ведь он уже не мужчина и даже не человек.

Кощунствуя и болтая неприличные шутки, Юлия соскочила с коня, отдала повод Варваре и, приподняв платье, подбежала к виселице. Скоро раздался ее голос:

— Варвара, сюда. Помоги его снять, он дышит!

Действительно, я был жив. Должно быть, платок на шее не дал верхнему позвонку сломаться. Юлия и Варвара взяли меня и отвезли в свое палаццо. Наутро весь город говорил, что труп Конфетти снят с петли вороном и унесен прямо в ад.

Легко догадаться, чем кончилось дело. Я страстно влюбился в Юлию и без труда получил взаимность. Красавица одела меня в польский костюм, я отпустил усы, бороду, локоны на висках и стал похож на варшавского еврея. Часто Юлия сажала меня на колени, играла со мной, резвилась и на вопрос: «Любишь ли ты меня?» — неизменно отвечала: «Очень у тебя мягкие губы, и ты похож на мышонка».

Жил я в полном довольстве, мечтая о женитьбе и о путешествии с Юлией в Америку.

Каждое утро я гулял в саду. Раз, возвращаясь к завтраку, услышал я в столовой чужой голос. Рядом с Юлией на моем высоком дубовом кресле с резной спинкой и бархатной вышитой подушкой для ног, за моим серебряным прибором, развалясь и смакуя токайское из моего хрустального кубка, сидел краснощекий здоровенный парень в богатом кафтане. Это был знаменитый московит, посланный царем учиться в Италию архитектурному делу. Он не обратил на меня внимания, а Юлия сказала:

— Ступай на кухню, позавтракаешь с Варварой.

Кровь ударила мне в виски, в зубы, в сердце. Я понял, что настал решительный миг. С притворным спокойствием подсел я к Юлии и сказал, наливая себе токайского:

— Зачем же в кухню? Мне хорошо и здесь.

Юлия сдвинула брови. Московит усмехнулся и выбрал на блюде самый спелый и крупный персик. Тогда я еще не знал московитов и ждал, что гость предложит персик хозяйке, но он спокойно сам начал жевать сочный плод, брызгаясь и чавкая, как свинья. Нет людей самодовольнее московитов. Я отлично видел, что Юлии нравится именно это его свинское самодовольство, грубость и уверенность в себе.

Желая осрамить северного варвара и не сомневаясь в его невежестве, я заговорил с ним по-латыни. Московит ответил двустишием из Горация. Юлия улыбнулась. Я продолжал было по-гречески, но тут же увидел, что этот язык московит знает лучше, чем я. Юлия засмеялась. Вошла Варвара и остановилась на пороге.

Сбитый с толку, подавленный, не зная, что делать, я укорил московита его религией. Сущность ее мне была неизвестна, но иезуит-наставник всегда уверял, что это грубая ересь.

Московит выплюнул косточку от персика прямо в тарелку, утерся ладонью и громко икнул.

— У нас церковью правит Христос, Бог, у вас папа, человек: чья же вера лучше?

Ответом своим проклятый дикарь убил меня. Я глядел на него, как дурак, разинув рот. Вдруг московит схватил с тарелки косточку и бросил мне прямо в рот. В ярости я бросился за ножом, но могучая Варвара, схватив меня сзади, сжимала крепко в руках.

Юлия заливалась во все горло, московит глухо хихикал, Варвара была вне себя от бешенства.

— Ах, негодяй, вор, висельник! Ты предал нашу религию на посмешище, подлец, висельная тварь! Теперь ты и меня ввел в сомнение, гнусная падаль! Госпожа, позволь мне задушить эту амбарную мышь.

— Не надо. Просто вышвырни вон.

Варвара исполнила приказание в точности и так усердно, что я поднялся с мостовой весь в крови. Тотчас отправился я в часовню и там перед Мадонной произнес горячий обет кровавой мести. В кармане у меня звенело несколько золотых. Продав платье, я месяца три прожил в глухом квартале, питаясь неумолимой злобой.

Юлия получила от ювелира шкатулку и, вскрыв ее, увидела ожерелье в виде зеленой гадюки. Она хотела примерить подарок, змея ужалила ее в руку. В тот же день московиту принесли бутылку вина из посольства; выпив его за обедом, безбожник к вечеру умер. Варвара, похоронив госпожу, бежала, но я поклялся рано или поздно найти ее.

Вскоре я сделался бандитом. В шайке нас было двенадцать человек, тринадцатый — я, и наша чертова дюжина наводила ужас не на одну провинцию. Жили мы строго по уставу, питались один раз в сутки и спали под большим общим одеялом с тринадцатью отверстиями для голов.

Через год близ Неаполя, в горах, я поймал Варвару. Ее повесили на высоком кипарисе, и долго я любовался ее предсмертными корчами. В шайке был монах, удалой разбойник. Он хотел исповедовать осужденную. Что же ответила бездельница?

— Убирайся к черту, все равно мне гореть в аду, ведь я не знаю, кому верить — Христу или папе.

Проклятье отца сбывалось: смерть от меня убегала. Когда шайку нашу накрыли наконец и приготовили петли, суд вспомнил старый обычай глухих провинций — оставлять в живых одного разбойника по жребию. Надо ли говорить, что жребий пал на меня!

Лет десять скитался я по Европе, пока не попал в театр пана Пржепельского бродячим актером. Остальное ты знаешь.