Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава седьмая
ПИСЬМО ВЕБЕРА

Урания звезд предел
Знает свойство и раздел.

Тредиаковский

Милый Конфетти! После твоего отъезда я перешел во дворец. Комната моя подле царской спальни. Утром, вставая, и вечером, ложась спать, слушаю я перезвон часов. Царь сам их заводит и чинит. Это его страсть. Последние дни он редко ложится трезвый, а утром при свечах требовал прежде всего вина. В эту раннюю сумрачную пору тяжело, не выспавшись, бродить по холодным и грязным комнатам. Туманная сырость ползет вдоль стен и оконных стекол; еле брезжит сонная Нева. Опять заиграли куранты, не вдруг, а поочередно, — это тоже прихоть царя. Не успеют отзвонить шесть, бьют четверть седьмого, и так без конца все одно и то же.

Царь спит мало и плохо. Раз ночью мне показалось, он плакал. О чем бы? В другой раз вошел ко мне в полночь со свечкой и пистолетом. Я вскочил.

— Не бойся, Карл, это я. Смотри, никого не впускай сюда.

— Я не впускаю, ваше величество.

— Никого, никогда. Достань-ка рому.

Теперь я вижу, что он боялся, и знаю кого.

В начале зимы царь простудился и крепко хворал. Все время я спал на ковре у его постели. Когда врачи разрешили царю вставать, он несколько дней жил скромно, не пил и не курил. Взор его прояснел; он меньше сердился. После рождественских праздников своими руками остановил все часы.

— Надоели. Звонят, точно к покойнику.

Потом приказал мне играть с ним в шахматы. Кончив партию, велел остаться.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Что прикажете, ваше величество?

— Слушай, Карл. Ты парень добрый и честный. Я тебе верю. Мне жить не долго. Но хочется перед смертью сделать великое дело. Оно меня с детства манит. Еще когда учился я грамоте, говорил мне дьяк, что есть-де за океаном волшебная страна. Люди там ростом с крысу, сражаются с журавлями, а те их уносят или носами до смерти забивают. Есть и такие, что голов не имеют, а лица у них на брюхе. Иные скачут на одной ноге и ступней укрываются от солнца, словно палаткой. У иных уши столь длинные, что они спят на левом, а правое им за одеяло служит. Одноглазые есть и с песьими головами. В возраст войдя и за морем сам поездив, понял я, что это детские басни, но мне верить несносно, будто земля вся ведома до конца. Не может этого быть. И задумал я отыскать волшебную страну, и ты мне помочь обязан.

— Я?

— Да, ты. Ты примешь начальство над кораблем и будешь держать порядок.

— Куда же ехать, ваше величество?

— На Южный полюс.

Царь снял со стены большую карту и объяснил мне весь путь. Я согласился с восторгом. Ты знаешь, милый Конфетти, как надоел мне Петербург, а теперь, после смерти Иды, здесь и противно и страшно. Притом я охотник до приключений.

— Об этом знает князь Меншиков; он тебя и отправит, ежели я до весны не доживу. А вот и он.

Давно я заметил, что всякого человека легко распознать по взгляду и по улыбке. Если он смотрит и улыбается хорошо, значит, и сам хорош. У Меншикова, ты помнишь, какие глаза: зависть из них так и брызжет, а уж улыбка... чего стоит одна выпяченная губа. Половину зубов ему выбил царь. Когда Меншиков пролез в дверь, я сразу увидел, что этот приход недаром. Он заявил, что по случаю выздоровления его величества дает у себя завтра холостой ужин и просит царя пожаловать. Получив согласие, он продолжал вертеться у царских кресел; по лицу видно было, что дело совсем не в ужине. Уходя, князь просил меня зайти к нему.

Я пришел, ничего не подозревая. В освещенной столовой хлопотала челядь, гремели тарелки, звенел хрусталь. Меншиков провел меня в спальную и сел на кровать.

— Не надо ли тебе, Карлуша, деньжонок?

— Немного позвольте.

— Зачем немного? Бери себе, не стесняйся.

— Мне много не надо.

— Сказки! Этого быть не может. Хочешь, тысячу червонцев дам, а то и две?

— Вы шутите!

— Эх, Карлуша! Не я даю, царица. Она тебя наградить желает.

— За что?

— За верную службу.

— Это мой долг.

— Мало ли что! А ты не упрямься, бери денежки.

— Благодарю вас.

— Погоди благодарить. Сослужи сначала службу.

Тут Меншиков полез в поставец и достал бутылку.

— Видишь, Карлуша, царю нельзя много пить, а вытерпеть он не может. Боюсь я, хуже бы ему не стало, вот и придумал я дать царю этого самого вина. Легкое оно и сладкий сон производит, — так ты, как ударит полночь, и поднеси его царю. Он задремлет, а утром встанет здоровый. Понял?

Я знаю, что Меншиков считает меня человеком глупым, и все-таки был поражен наивностью гнусного замысла. Я догадался, впрочем, что князь рассчитывал не на глупость мою, а на жадность к деньгам: по себе он судил других.

Молча кивнув, я взял предательскую бутылку и положил ее в карман.

— Ну вот, молодец, Карлуша, спасибо!

Князь перевел дух и дрожащими пальцами открыл табакерку.

Ужин совсем не удался. Пили немного, и разговор за столом шел вяло. Царь говорил о Южном полюсе.

— Открытие сей страны послужит ко благу человечества. Создать надобно совсем иные законы и жизнь иную. Быть может, жители полюса тайну земного счастья постичь сумели.

Гости, зевая, слушали. Меншиков вертелся, как на угольях. Улучив минуту молчания, я медленно, на глазах у всех, открыл бутылку и налил. Пробило двенадцать.

— Ваше величество, хозяин наш, светлейший князь Меншиков, просит отведать чудесного вина. Дарует оно здоровье и вечную юность.

Царь глядел на меня с усмешкой. Меншиков побелел.

— Но, уважая древний русский обычай, может быть, ваше величество, соблаговолите поднести хозяину первый кубок?

Я видел, что Меншиков сейчас лишится чувств или бросится на колени. Царь улыбался.

— Правда твоя, друг Вебер. Только ты забыл, что я и здесь хозяин. Где царь, там других хозяев не бывает.

И выпил чашу, не сводя пристальных глаз с дрожащего, бледного светлейшего.

— Спасибо на угощении. Давно бы так!

Гости переглянулись. В этих взглядах уловил я детскую радость. Как школьники, выпущенные гулять, зашумели бояре вокруг бесчувственного царя, помогая нести его до саней.

С этого вечера царю стало гораздо хуже. Он бредил и часто бывал без памяти. По приказанию царицы меня устранили от должности. Как скончался царь, я не знаю.

Уж пахло весной и таяло под ногами, когда князь пригласил меня к себе. Я тотчас явился во дворец. Меншиков сидел за царским столом. Сначала я не узнал его: так он сделался горд и важен. На мой поклон я ответа не получил.

— Ну, тебе оставаться здесь больше не рука. Отправляйся к немцам.

Мне хотелось схватить его и задушить, как цыпленка, но я сдержался.

— Вы же сами привезли меня сюда.

— Я тебе не вы, а ваша светлость. Это одно, а еще запомни, что я не токмо тебе, а и никому на свете отчета не даю.

Я подошел к столу.

— Ваша светлость, все мы дадим отчет перед Богом. Я поеду отсюда только на Южный полюс, исполняя желание покойного вашего монарха и благодетеля. Можете и меня отравить, если вам угодно, но только знайте: все записано и сделается известным.

Это я выдумал тут же, не знаю зачем. Но вышло кстати. Светлейший смягчился.

— Ладно, Карлуша. Погоди, не сердись, сынок. Коли так, поезжай с богом на полюс. Завтра получишь деньги. Отправляйся в Нижний и жди весны.

Я благодарил, и мы расстались. Милый Конфетти, поедем со мной!