Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава шестая
ОГНЕННАЯ ТАЙНА

Эрата смычком, ногами,
Скачет, также и стихами.

Тредиаковский

Незаметно пробежал год. Вебер, обжившись в России, привык к петербургским нравам и овладел русской речью.

8 ноября в столице открылся польский цирк. Говорили много об искусстве наездников, фокусников, акробатов. В первый же вечер великан отправился их смотреть. Цирк был полон. На возвышении восседал царь с царицей. На царе зеленый мундир со звездой; из-под маленькой треуголки торчали косицы короткого парика. За год он сильно постарел; глаза оплыли и полусонно таращились; черные зубы, в усах серебрится проседь. Румяная царица кокетливо улыбалась. В переднем ряду князь Меншиков в орденах и в ленте выпячивал гордо нижнюю губу и презрительно озирался; подле него Вебер видел сморщенного Остермана, молодого, бодрого Миниха, Девьера и всех царедворцев. Публику составляли офицеры, сенаторы, богатые купцы с женами, матросы, солдаты, иностранцы. У сцены толпились царские карлики.

Музыка проиграла марш. Подняли пестрый занавес, вышел усатый распорядитель.

— Летание на чудесный жук.

Старичок в потертой бархатной епанче — голландский механик — показал зрителям железного жука. Кое-кто брал игрушку в руки и даже пробовал на зуб. Когда все уверились, что жук и вправду железный, механик завел его ключом и посадил на мизинец. Жук загудел, надкрылья его поднялись, он пополз по пальцу и вдруг, взлетев и гудя все громче и громче, начал кружить над публикой. Послышался смех, женский визг и крики.

Жук, медленно опускаясь, описал дугу и крепко вцепился в красную бороду Вебера.

Зрители выли от восторга.

— А теперь пусти его на меня, — приказал царь.

Жука завели, и он, покружив с гуденьем, опустился на царскую ладонь.

— Железный, прах его дери, как есть железный. Погляди, Катенька.

— Фуй, боюсь, — сказала томно царица.

Выбегали акробаты, фокусники, жонглеры, арлекины, певцы, музыканты. Звяканье струн, гогот и дикие крики мешались с хлопками. Наконец распорядитель крикнул:

— Турнир на воробьев!

На сцену выскочил черный человечек с воробьем на плече. Вебер громко ахнул.

Перед ним стоял Конфетти — тот самый Конфетти, которого, по приказанию принца Евгения, шесть лет назад расстреляли австрийские мушкетеры. Живой и невредимый, он бойко объяснялся по-русски, показывая публике клетку с воробьями и стравливая их поочередно друг с другом.

Великан несколько раз протирал глаза. Как могло это случиться? Ведь на его глазах Конфетти закопали, всадивши перед тем в него целых шесть пуль. Он сам видел, как Конфетти был похоронен.

Воробьи, чирикая, дрались так, что летели перья. К лапкам У них прицеплены были острые шпоры, а на клювиках сверху и снизу торчало по игле. Кровь брызгала на песок игрушечной арены.

После перерыва грянул победный марш, и на сцену, стоя на буйном, пышущем жарко жеребце, с мечом и факелом вылетела Ида.

Водопадами сыпались с плеч огневые косы и тучей солнечных волн летели по воздуху, рассыпая искры. Веяла, вспыхивая в складках, розовая хламида. То, чернея глубокими, будто невидящими зрачками, бросала Ида и снова ловила горящий факел, то, угрожая мечом, улыбалась странно и нежно, а конь летел под ней, распластавшись во весь мах. И когда, скрестив над головой меч и факел, прянула Ида за кулисы и в последний раз мелькнула над бурным конским хвостом розовая хламида, — зрители долго молчали, оцепенев.

— Знатная девка, — крякнул царь. Царица лукаво погрозила.

Вебер еще лежал на постели в утреннем забытьи, когда в дверь стукнули и появился Конфетти.

После приветствий друзья уселись за кофе.

— Ты спрашиваешь, как я остался жив. Это, друг Карл, такая история, что я и сам бы ей не поверил, особенно если бы ее вздумал рассказывать наш общий приятель и сослуживец почтенный барон Мюнхгаузен. После того, как ты дрожащим голосом скомандовал «пли», треснул залп — и я потерял сознание. Очнулся я в темноте и тотчас сообразил, что лежу в могиле. Ты не поверишь, но я не чувствовал никакого страха и был уверен в своем спасении. Сквозь рыхло набросанную землю, должно быть, проникал воздух, и я хоть с трудом, но мог дышать. Скоро послышался слабый шорох. Я только успел подумать: «Это шакалы» — и опять потерял сознание. Снова пришел я в себя — где бы ты думал? — в квартире нашего полкового доктора. Ему пришло в голову анатомировать мой труп во славу науки; потихоньку он отрыл меня и сам отнес в лазарет. Там доктор убедился, что я жив и даже не ранен. Объявить о моем воскресении начальству он, конечно, не мог и волей-неволей, ради спасения собственной жизни, пособил мне бежать. Я долго жил в России, потом в Польше. Это я шептал тебе из ящика автомата. О приключениях моих расскажу на досуге, а теперь отдай мне обратно Библию.

Меншиков на царицыных именинах простудился и сидел дома в тулупе и валенках, по-домашнему. Непричесанный, небритый, пил он квас и беседовал со Свинхеном.

— Ты пойми: она царю вот как полюбилась, хоть в петлю. Вынь да положь. Чай, знаешь его.

Карлик затряс жирной головой.

— Ох, трудно это!

— Вестимо, трудно, а ты все-таки попытай. Денег сули, сколько захочет, пообещай жениха. Всякую бабу купить можно.

Свинхен, переваливаясь, удалился. Князь зачерпнул квасу ковшиком из деревянного жбана, выпил, зевнул и перекрестил рот.

Вечером карлик явился к наезднице. Не говоря ни слова, он сбросил шапку и молча глядел в глаза побледневшей, как саван, Иде.

— Ты?.. Это ты, — прошептала она в бессилии и сунула карлику пожелтевший клочок бумаги:

«Дочь моя Ида! Палач тебе не отец. Найди своего отца и будь счастлива. Тебе поможет человек с крестообразным рубцом на лбу. Ему все известно. Твоя несчастная мать».

— Слушай, старик. Приемный отец мой, палач, хотел выдать меня за страшного урода. Я противилась. Самое ужасное было то, что я моего жениха и любила и ненавидела. Дня за два до свадьбы я подслушала, как отец — буду называть его отцом — сказал моему будущему тестю-доктору, что завещание матери хранится в хрустальной раме ее портрета. Этот портрет висел у нас над камином. На другой день отец жениха пришел опять. Старики о чем-то заспорили. Я выходила кормить моего журавля и, когда вернулась, застала страшную сцену: доктор убил палача. В исступлении схватила я отцовский меч и заколола убийцу. Потом я разбила раму на портрете и нашла вот это письмо. В ту же ночь я бежала. Кто мой отец?

Карлик молчал.

— Кто мой отец и мать? Скажи, старик, или я ошиблась и ты не тот?

— Нет, Ида, ты не ошиблась. Я знал твоего отца и мать, и мне известна их тайна. Но обожди до завтра.

— Почему до завтра?

— Так надо. Завтра узнаешь все.

— С одним условием: ты здесь ночуешь. Я не пущу тебя.

— Хорошо. Как имя твоего жениха?

— Карл Вебер. Ты его знаешь? Где он?

— Со мной. Он дожидается у входа. Ему поручено отвезти тебя к царю.

— Ого!

— Не бойся, никто тебя не тронет. Знай, этот Вебер... — Карлик прильнул сморщенным личиком к розовому уху Иды. Она закрылась руками.

— Боже!

— Хочешь, я позову его?

— Нет, нет, до завтра, пускай все решится завтра. Отпусти Карла, а сам оставайся здесь.

Ночью столица встревожена была гулом набата. Пылал дом, где жила приезжая наездница. Помощь прискакала слишком поздно: жильцы сгорели. С трудом удалось вытащить обугленное тело Свинхена: голова уцелела и носила следы убийства. Вероятно, злодеи зарезали Иду и карлика, а потом зажгли дом.

Царь сам распоряжался на пожаре. Упавшей огненной балкой его едва не убило. Только сила и находчивость Вебера спасли царя.

Утром князь Меншиков объявил Карлу монаршую волю: великан пожалован был в царские денщики.