Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава пятая
КАРЛИКИ

Гуслей Терпсихора звук
Соглашает разный вдруг.

Тредиаковский

Россия — хорошая страна. Снегу здесь много, оттого и дорога лучше. Зимнее солнце похоже на луну и светит точно в тумане. Лошадям привязывают колокольчики, но это только для знатных, у кого стража или оружие. А то могут напасть разбойники. Князь Меншиков мчался быстрее ветра. На станциях княжеский секретарь бил всех по зубам — не за беспорядки, а просто так: это московский обычай.

Петербург построен лет двадцать назад на реке Неве. Это чистенький, ровный городок; самое скверное в нем — климат, суровый и неприятный. Ветер и туманы, оттепель и мороз. Зимой набегает много волков. Они рыщут по окраинам, воют протяжно и дико. Я любил в бессонные ночи слушать их вой. Слушаешь — и самому захочется взвыть, и не раз я, открыв морозное окно, подвывал блестящей луне. Потому что в такие ночи кажется, что и луна тоже воет.

Волки разрывают петербургские кладбища и пожирают покойников. Охотятся на волков по-разному. Проще всего ловить их в сети, потом избивать дубинами. Так делают псковские мужики. В подобных забавах и я участвовал. Это очень весело. Волчьи черепа так и хрустят.

Мы прибыли в Петербург синим морозным вечером. Всю дорогу я с князем Меншиковым ехал в одной кибитке. Не понимаю, чем я ему понравился. Очень он ласков со мной, и часто я замечаю пристальные и быстрые его взгляды. Сам он маленький, проворный, с огромным ртом. Трудно поверить, что это князь и вельможа.

Кибитка остановилась перед дворцом. Это деревянный дом в два жилья с грязным наслеженным крылечком. Было тихо. Князь побежал к царю с бумагами. Я осмотрелся. Мальчик в синей шубке терпеливо лепил куклу из рыхлого снега. Мне сделалось вдруг грустно, — ну хоть заплакать. Луна жалобно смотрела на меня, и я подумал: «Она терпеливей всех нас». А мальчик все хлопотал над куклой. Это был внук и наследник царя, тоже Петр.

Через полчаса я ужинал с князем в его доме на другой стороне Невы. Обстановка являла смесь роскоши и грязи; за печкой кричал сверчок. Мы ели на серебряных, давно не мытых тарелках. Щи дымились в деревянной с базарной росписью чашке; мясо князь брал руками.

Когда мы рассчитывались с возницами, я подарил ямщику серебряную монету, а княжеский секретарь ударил его раза два по лицу. Ямщик с презрением подбросил на ладони мой подарок, а секретарю с благодарностью поклонился в ноги.

Ночевал я в душной комнате рядом с кухней. За иконами в переднем углу шуршали тараканы. При тусклом свете лампады всю ночь я ловил на себе проворных блох. Утром князь повез меня во дворец.

Я ожидал, что мы подъедем ко вчерашней избе, где на дворе играл при месяце маленький царевич, и удивился, увидя высокий каменный дом на берегу Невы. Здесь все напоминает Европу, но только напоминает: грубость и неряшливость не дают забыть, что находишься в России. Меня ввели в царский кабинет. Здесь душно и смрадно, окна с двойными рамами, на полу сор, плевки и пепел. Царь встал и ростом оказался ниже меня. Ему лет пятьдесят. Лицо опухшее, нездоровое, с выпученными глазами; щетинистые усы подстрижены. Он протянул мне руку.

— С приездом! Назначаю тебя сержантом в Преображенский полк.

— Ваше величество, я капитан королевской гвардии.

— Плевать мне на твоего короля. Я сам капитан бомбардирской роты. Пойдем обедать, пора, — адмиральский час.

За царским столом кроме меня сидели: князь Меншиков, генерал-полицеймейстер Девьер, два моряка и старый сенатор. Царь много пил и поил других. Жирные кушанья крепко приправлены луком и перцем.

Царь за столом говорил:

— С нашим народом ничего не сделаешь. Он из грубой кожи. В болотных сапогах не спляшешь менуэт. А немцы вроде атласных туфель. Немцев в Россию надо побольше напустить. На немецких дрожжах взойдет моя империя. Я немцев люблю.

Князь Меншиков что-то сказал, чего я не понял. Царь рассердился, лицо его исказила страшная гримаса. Он судорожно задергал рукой, из-под торчащих усов вылетело грубое ругательство.

Насчет немцев я с царем согласен. Без нас Россия погибнет. Помню, Ида любила пирожное: лимонный сок с клеем. Немцы в России как клей в желе.

У Девьера умное лицо. Он пил со мной за здоровье моей дамы. Я вспомнил графиню и засмеялся.

Перед обедом мы с царем боролись. Кончилось вничью.

Он меня поцеловал.

— Только денег не проси, не дам. Самому, брат, надо. А я тебя женю.

При самом конце обеда послышался мелодический легкий звон. Сразу я не мог ничего понять. Шпоры ли это Девьера, чарка ли звенит о пустую чарку или усталость и вино у меня в ушах? Не бьют ли часы? Во дворце их много, хрустальных, золотых, бронзовых, деревянных; каждую четверть часа подымается звонкая перекличка. Вдруг я увидал у дверей пеструю вереницу карликов. Они двигались попарно; на колпаках и на платьях дрожали серебряные бубенчики: от них-то и шел этот гармонический звон. Взявшись за руки, карлики выступали вдоль стола быстро и ровно; каблучки их мерно выстукивали, отбивали — раз-два, раз-два; карлицы, жеманясь и оглядываясь, подымали бойкие ножки с крошечными бубенчиками на носках. И все они комариными голосами пели в лад пляске:

Ох ты, батюшка орел,
Что ты крылышки развел,
Что ты, батюшка, не весел,
Что головушку повесил?
Как у нашего орла
Две головки, два крыла!

Всех карликов было двенадцать пар. Ими предводил маршал — старый, толстый, как глобус, карлик Свинхен, в персидском платье, с жезлом.

Свинхен — любимец царя. Меншиков шепнул ему что-то на ухо. Зеленые глазки Свинхена блеснули, недоверчивая улыбка открыла пару желтых клыков. Он посмотрел на меня и покачал головой.

Из карлиц красивы только две: Зануда и Муреха. У Зануды длинное лицо и печальный голос, похожий на жалобный писк степного кобчика. Муреха — румяная, круглая, с громким веселым хохотом.

Явился и шут Балакирев, смуглый, угрюмый и пожилой. Языка его все боятся. Шуток Балакирева я оценить не мог, хотя кое-что мне перевел Девьер. Главную соль его острот составляют грубость и неприличие. Муреха на коленях у царя хохотала во все горло, а Зануда отворачивалась, краснея.

Обед незаметно сменился ужином. Карлики пели, кувыркались и плясали. Гости затягивали хоровую песню, старый сенатор спал.

Царь, пошатываясь, взял меня под руку и увел в кабинет.

— Ну, Вебер, я много говорить не люблю. У меня что захочется, то и будет. Женись на ком хочешь, на Мурехе или на Зануде, это твое дело, только чтобы завтра свадьба.

Хоть я и видел, что царь совершенно пьян, однако принял слова его за шутку и промолчал.

— Так как же? Отвечай прямо.

— Ваше величество, я не могу жениться.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу и не хочу.

— А я могу и хочу заставить тебя насильно. Слышишь, немецкое чучело? Велю связать и так обвенчаю, а потом на цепи продержу лет пять.

— Я не ваш подданный и могу уйти.

— Ступай, попробуй. На тысячу верст все снег да пустыня. Волки, разбойники. А то замерзнешь.

Я увидел себя в ловушке. Царь не отставал. Он сулил мне чины и поместья, обещал милости, деньги, дом.

— А которая больше тебе по нраву?

— Зануда, ваше величество.

— Муреха лучше. С ней тебе веселее будет. Она и петь, и плясать. С Занудой ты, брат, закиснешь.

— Вы мне позволили выбирать.

— Черт с тобой, бери Зануду. Свадьба завтра. Ну, по рукам?

Зануда мне самому очень нравилась. Что она карлица, так это еще приятней: такую жену можно носить на плече, как птицу, или держать в кармане. Я согласился.

Гостям объявили о помолвке. Зануда, взвизгнув, бросилась в угол. Я взял ее на руки и поцеловал. Все нас поздравляли.

— Эй, женись на Мурехе, — сказал царь. — Гляди, как сердится девка. Видно, ты ей по нраву.

Я все надеялся, что царь раздумает или отложит свадьбу. Но этого не случилось. Нас обвенчали за вечерней. Балакирев, взгромоздясь на подножки, держал надо мной венец с непристойными фигурами, выточенными царем из слоновой кости. Позади Зануды стоял Свинхен. На клиросе вместе с карликами пел царь.

Апостола читал князь Меншиков, но на конце поперхнулся, и царь за это плюнул ему в лицо.

Свадебный пир во дворце шумел до утра. За столом увидал я царицу. Это красивая женщина с двойным подбородком и черными бровями. Пировало много генералов, бояр, сенаторов, моряков. По русскому обычаю то и дело кричали: «Горько!», и я должен был всякий раз целовать жену. Преображенский оркестр гремел на хорах, карлики пели свадебные песни. Вечер окончился русской пляской. Свинхен плясал с моей женой. Персидская шапка его свалилась, и я увидел на красном разгоряченном лбу карлика два белых, крест-накрест, давно заросших рубца.

Мне вспомнилась хрустальная рама, письмо и забытая тайна матери. Хмель соскочил с меня. Кто же, однако, — Свинхен или Мазепа?

В раздумье прошелся я темными дворцовыми коридорами. Карлики прыгали, бросались мне под ноги, дрались, пищали. Часы долго выигрывали полночь.

Квартиру нам отвели в маленьком грязном домике. Каждую неделю выдают продовольствие: муку, баранину, пиво и вино. Когда я заикнулся царю об обещанных наградах, он сделал гримасу.

— Успеешь.

— Ваше величество, провизию нам выдают неисправно.

— У нас все воры. А рвать им ноздри не напасешься щипцов.

Зануда — плохая жена. Царь прав: лучше бы взять Муреху. Зануда все плачет, хозяйничать не умеет и угождать мне не хочет.

Свинхен — наш самый частый гость. С ним приходит Василий Тредьяковский, некрасивый, но смелый юноша. Он пишет стихи.

Балакирева зимой женили на козе. Шутовский обряд совершал сам царь. В конце лета Балакирев объявил, что коза родила. Весь двор ходил поздравлять его. Я пришел в полдень. Шут лежал на двуспальной кровати; рядом из-под стеганого одеяла выглядывала белая козья мордочка с позолоченными рогами. В богатой корзине верещал новорожденный. В домишке было светло и весело; горели цветные свечи, зеленели березки, изукрашенные лентами, мягко звенели бубенчики на шутовском колпаке и на рогах у козы. Гости со смехом клали деньги родильнице «на зубок». Я тоже положил рубль. Балакирев подмигнул и показал мне язык.

— У кого козленок, а у тебя поросенок.

— Почему?

— Потому что Зануда твоя со Свинхеном живет. А «Свинхен» значит «свинья». Вот и принесет тебе дюжину пестреньких к Рождеству.

Не помню, что со мной было. Я выскочил на улицу без шляпы. Очнулся я дома в постели. Свинхен и Тредьяковский прыскали на меня водой. Царь, засучив рукава, собирался пустить мне кровь.

— Говорил я тебе, дураку, женись на Мурехе. Сам виноват.

— А где Зануда?

— На том свете. Ты убил ее. Ну, это твое дело, ты муж, а как ты смел избить моего шута?

После мне рассказали, что, исколотив Балакирева до полусмерти, я прибежал домой и на глазах Свинхена ударом ноги убил ни в чем не повинную жену.

Зануду хоронили через неделю. Раньше нельзя было: Балакирев оправлялся от побоев, а царю хотелось, чтобы он участвовал в церемонии. Был серый ненастный день. Впереди процессии, за взводом преображенцев, маршировали рядом царь и я, оба с огромными пестрыми барабанами. Мы дружно выколачивали гулкую однообразную дробь. За нами четыре карлицы несли маленький, вроде шкатулки, красный гробик. За гробом — весь обвязанный Балакирев с пластырем на носу; подле позванивала бубенчиками коза в глубоком трауре. Толстая Муреха с бархатной подушкой; на подушке ключик от гроба. Дальше двадцать траурных карликов на ходулях.

С утра провожатые были пьяны. Заморосил дождь. Карлики галдели, валились с ходулей, бранясь, и влезали снова. Раза два гроб роняли в грязь. Вот, наконец, и кладбище.

Гроб поставили на носилки. Солдаты принесли ушат с водкой; стало веселее. Карлики окружили могилу, и Муреха. махнув платком, жалобно затянула:

Уж ты свет, наша любимая подруженька,
Раскрасавица-красавица Занудынька,
На кого ты, сиротинушек, нас покинула,
Овдовила муженька бессчастного?
Не видать тебе, Занудынька, солнца красного.

Хор, приплясывая, с карканьем и свистом грянул:

Галка в поле вылетала,
За овином помирала,
Стали галку хоронить,
В большой колокол звонить.
Галки, галки мои,
Воронята, вороняточки мои!

Царь, шатаясь, запер гроб на ключ. Пьяные пальцы не слушались, попадая мимо.

— Ну, поцелуйтесь с Балакиревым. Мир вам!

Я обнял обвязанного шута. Тот криво усмехнулся.

— Здоров ты драться, брат Карла. Не хуже царя. Молодец! Только царь дубиной отвозит, да потом шубу либо червонец подарит. А ты что дашь?

— Бери женины платья и уборы.

Балакирев поклонился в пояс.

— Спасибо. Козе пригодится.

Могилу завалили. Тредьяковский прочитал стихи:

Коварству и злобе счастие днесь завистно.
Оных не ведать потщимся ныне и присно.
Петровым щедротам конца на земле не буди.
Многая лета Карлу, вечный покой Зануде.

— А теперь женись на Мурехе, — сказал мне царь.

Я попятился. Муреха от ужаса села в грязь.

— Не бойтесь, я пошутил. Ха-ха!