Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава вторая
ПОЛЕ ЧЕСТИ

Мелпомена восклицает
И в трагедии рыдает.

Тредиаковский

В августе солнце, всходя при ясной погоде, разливается чистым, прозрачным пурпуром. Такое яркое, как горячая кровь, сиянье пылало в окнах придорожного кабачка, где отдыхал Карл Вебер. Он направлялся в армию. В зеленой куртке и высоких сапогах, великан сидел одиноко в пустой столовой и в ожидании трещавшей на очаге яичницы медленно допивал вино. В углу на скамье спал, под плащом, неизвестный путник, да наверху, по словам хозяина, ночевал какой-то барон. Близость лагеря сказывалась во всем. Трактир то вдруг наполнялся толпой военных, пивших много, плативших щедро и весело, то, как теперь, пустовал по целым дням и ночам.

— Кофе господину барону! — крикнул хозяин из-за пестревшего бутылками, фруктами и снедью прилавка. Слуга в полосатом колпаке, бросая искоса взгляды на страшного великана, поставил перед очагом, на отдельный столик, серебряный прибор.

В комнату, твердо и добродушно позвякивая шпорами, вошел тощий морщинистый человек в старом военном мундире и толстых ботфортах. Увидя Вебера, барон прямо пошел к нему, сияя улыбкой, и радостно заключил в объятья, обдав застарелым табачным и винным запахом.

— Добро пожаловать, дружище Шлиппенбах! Как я рад! Тридцать лет я не видал тебя! Ты совсем не переменился!

— Извините, но я вовсе не Шлиппенбах, а Вебер.

— То есть Вебер, я хотел сказать. Вечно перепутаю фамилии, это моя слабость. Ну, рассказывай скорее, дружище, что ты делал за эти двадцать пять лет? Служил, воевал?

— Право, вы меня принимаете за другого. Мне нет еще двадцати.

— А, так вы сын моего друга Вебера! Какое сходство: две капли воды. Мы вместе служили.

— Мой отец был медиком.

— Да, в нашем полку. Отличный врач. Он спас мне жизнь. Я ранен был пулей в сердце в сражении при Полтаве. Пуля в сердце: вы понимаете, это не шутка. Вынуть — значит причинить мгновенную смерть, оставить — тоже. Отец ваш с честью вышел из затруднения. Вставил мне в грудь, против сердца, магнитную пластинку и оттянул пулю. Теперь она катается у меня под кожей. В хорошую погоду сидит где-нибудь в ноге, в дурную — забирается в поясницу.

— С кем имею честь говорить?

— Барон Мюнхгаузен, полковник в отставке. Отправляюсь в действующую армию к принцу Евгению Савойскому.

— Вы знаете принца?

— Еще бы! Это мой старый друг. Мы вместе служили. Теперь он вызывает меня, чтобы дать мне полк, а может быть, попросит командовать армией. Не угодно ли чашечку кофе? Вам нравится мой прибор? Правда, хорош? Подарок принца Евгения. Я с детства привык есть и пить только на серебре.

Веберу льстило новое знакомство. Он спросил еще бутылку и заказал завтрак. Барон разговорился.

— Слышали вы о несчастной кончине шведского короля? О, это был великий человек! Московскому царю совсем приходилось плохо, и если бы не я, он проиграл бы Полтаву. Битва началась рано утром. Я командовал правым крылом. Короля несли на руках, — он был ранен в руку, но бодро следил за ходом сражения. Московиты начали отступать. Я собирался ударить на них с моим взводом, вдруг вижу, король упал. Бросаюсь подымать его, — хвать, московиты пошли в атаку. Царь Петр, такой рослый, здоровый, не хуже вас, — в каждую его ботфорту можно бы опустить по целому солдату с ружьем и кивером, — так вот, говорю я, царь Петр, как бешеный, мчится на нас, трясется, строит рожи и кричит диким голосом: «Где Мазепа, дайте сюда Мазепу!» А Мазепа, — это был наш союзник, польский казак, такой плюгавый усатый старикашка с длинными рукавами, — съежился на седле, как заяц, и полетел стремглав. Только его и видели. Тут мы отдали царю шпаги. То есть я бы сам ни за что не отдал, но дисциплина — прежде всего, а раз фельдмаршал и генералы сдаются, нам уж нечего рассуждать. У меня на сердце скребли кошки: я сознавал себя виновником шведской гибели. Но как поправить беду? Московиты уже готовятся в погоню, вот-вот поймают короля. Вдруг меня осенило, и я говорю царю: «Ваше величество, не пора ли пообедать?» Он засмеялся и велел готовить столы. Тем временем король с Мазепой переплыли Дунай и благополучно скрылись. Да, мой юный друг, если бы не барон Мюнхгаузен, старому Мазепе не помог бы и крест на лбу.

Вебер вздрогнул.

— Крест на лбу?

— Да, у него было два шрама, крест-накрест, память старинных битв. Это был лихой воин. Однажды...

— Он жив еще?

— Кто? Мазепа? Нет, умер. Я был случайно на погребении. Старика хоронили в четырех гробах — стеклянном, золотом, серебряном и железном. Царь проводил его до могилы, потом подошел ко мне: «Мюнхгаузен, я лишился лучшего друга, хочешь заменить его? Поедем со мной в Московию, учи меня царствовать». — «Нет, ваше величество, я обещался служить шведскому королю». Он прослезился и подарил мне вот этот самый прибор, из которого мы с вами теперь пьем кофе.

В углу послышался громкий хохот. Из-под плаща выскочил заспанный Конфетти.

— Здравствуй, Карл! Вот хорошо: я тоже иду в армию. Барон, ради неба, кто же наконец подарил вам этот кофейник, принц Савойский или московский царь?

— Молодой человек, если вы готовитесь быть солдатом, остерегайтесь задавать праздные вопросы старым и заслуженным воинам. Этот прибор — подарок царя Петра — был отнят у меня на войне и попал к принцу Евгению, а принц в свою очередь подарил мне его за храбрость. Понятно?

— Но почему же теперь им владеет здешний трактирщик?

— Опять праздный вопрос, за который в военное время можно и расстрелять. Я подарил прибор трактирщику, бывшему моему драбанту, потому что принц приготовил мне в лагере золотой сервиз.

Конфетти поклонился.

— Я побежден и умолкаю. Карл, что с тобой? Ты не в духе?

Вебер с усилием улыбнулся.

— Так, пустяки.

Путники тронулись вместе. Веберу пришлось заплатить за барона: герой Полтавы не имел при себе ни денег, ни пожитков, ничего, кроме ветхой треугольной шляпы — подарка шведского короля. К вечеру показался лагерь.

С вершины холма на необозримом холме мелькали огоньки и звенел непрерывный гул, будто тысячи светляков и кузнечиков готовились праздновать Иванову ночь. Но пристальному взгляду открылись бы вокруг огней тени вооруженных воинов, а внимательное ухо могло б различить и ржанье, и говор, и отголоски песен.

Путники нашли радушный прием у одного из костров и утром отправились представляться принцу.

По всему полю грохотали и заливались барабаны, свистели флейты, под крик команды шагали и строились новобранцы, лошади дико ржали. Мчались гонцы и курьеры с бумагами. Перед расписным шатром принца красовался почетный караул голубых гусар.

В этот день принцу Евгению представлялось пять человек. Кроме барона, Вебера и Конфетти в приемной ожидали пожилой нахмуренный офицер с красной короткой шеей и голубоглазый юноша в светлых густых кудрях.

Принц — смуглый красавец в алом французском кафтане — вышел, играя глазами и табакеркой.

— Кто старший чином?

Вебер ожидал, что старшим окажется барон, но адъютант указал на незнакомца с короткой шеей.

— А, Шульц. Здорово, старый товарищ! Как, до сих пор в поручиках? Вздор, вздор! Произвожу тебя в капитаны и назначаю командовать мушкетерской ротой.

У Шульца побагровел толстый затылок. Преклонив колено, он поцеловал руку принца и громко чихнул. Евгений засмеялся.

— Возьми уж и табакерку на память. Ты здесь один?

— Со мною воспитанник Август Кох. Прошу позволения вашего высочества зачислить его в мою роту.

Голубоглазый Кох, зардевшись, встал на одно колено.

— Хорошо, согласен. А, Мюнхгаузен, и ты здесь, старый враль! Когда же тебя наконец произведут? Мне не надо такого старого юнкера.

— Вашему высочеству известно...

— Что ты польский майор, шведский полковник, русский генерал? Знаю, знаю! Ну Бог с тобой. Дюрандаль, отметь сегодня в приказе о производстве Мюнхгаузена в первый чин. Шульц, отдаю его под твое начальство. Постарайся сделать из него хорошего офицера. Лучше поздно, чем никогда.

Принц был в духе. Он любовался Вебером, сказал ему несколько ласковых слов и вместе с Конфетти зачислил в мушкетерскую роту Шульца.

В лагере тотчас сделалось известно, что Вебер всех выше. Принц назначил его полковым литаврщиком. На первом же параде Вебер разбил литавры. Его сделали барабанщиком, он прорвал два барабана. Тогда ему поручили знамя.

Война! Переходы по безлюдным дорогам мимо разоренных деревень, переправа через разрушенные, кое-как сколоченные мосты по горло в воде или вплавь, придерживаясь за гриву лошади, торжественный грохот барабанов, призывы сигнальных труб, лязг орудий, треск выстрелов при нечаянной стычке, гарцующие всадники, вороний крик и взмахи черных крыльев над падалью, ночлеги в палатке или под звездным небом, встречи с робкими поселянками, зарево горящих вдали городов, ночные разведки, звон бокалов и крики перед шатрами, пороховой дым, ругательства, червонцы, трубки, усы и шпоры — война, война!

К Новому году Вебера, Конфетти и Коха произвели в офицеры. Полк стоял на зимних квартирах в захолустном городке. Вечерами молодые офицеры собирались у Шульца. Суровый капитан приказывал варить жженку и молча слушал, закручивая усы, веселые шутки и разговоры. Барон Мюнхгаузен заводил речь о битвах, о своих подвигах, о дружбе с царем Петром, королями Людовиком, Августом и Карлом. Лукавый Конфетти начинал спорить к общему веселью и тоже сообщал небывалые истории из своей собственной жизни. Хозяйством Шульца заведовал юный Кох. Он совсем не походил на военного, ничего не пил, играл на арфе и писал красками.

Однажды Кох, сварив запылавшую синим огнем жженку, поднес по обычаю первый стакан хозяину и, видимо забывшись и думая о другом, поцеловал капитана в щеку. Все засмеялись. Кох покраснел и смутился.

— Брависсимо! — вскричал Конфетти. — Теперь, Кох, поцелуйте и меня. Без женщин в походе скучно, а вы у нас легко сойдете за даму.

— Конфетти, — медным голосом сказал Шульц. — Не извольте забываться.

— Я не забываюсь, — возразил дерзко Конфетти. — Если кто здесь и забылся, так это Кох.

— Лейтенант Конфетти, оставьте вашу шпагу и ступайте под арест. На пять дежурств не в очередь. Вы в благородном доме, а не в трактире.

Отбыв наказание, Конфетти перестал ходить к Шульцу.

В полку служил пожилой майор Циммерман. Он собирался после войны жениться и упросил лейтенанта Коха написать с него портрет в подарок. Портрет почти был готов, когда майор заболел и умер. В день похорон, вечером, Вебер, Мюнхгаузен и адъютант Дюрандаль беседовали у Шульца за пуншем, а Кох, от нечего делать, дописывал портрет. Вдруг вошел умерший Циммерман и сел на свое обычное место подле мольберта. Кох повалился без чувств, Вебер вскрикнул, Мюнхгаузен сполз под стол, Дюрандаль выхватил шпагу. Один Шульц не растерялся, кинулся на покойника, смял его, ухватил за горло, подтащил к огню, и все узнали Конфетти.

— Проклятый комедиант! — прохрипел Шульц, задыхаясь. Конфетти вырвался, укусил капитану палец и замахнулся. В судорожной руке его очутился сорванный с груди начальника офицерский знак.

Военный суд приговорил Конфетти к смертной казни. Шесть мушкетеров под командой Вебера должны были расстрелять преступника до восхода солнца.

Поднявшись по грязной лестнице на гауптвахту, Карл застал Конфетти за чтением Библии. Бодрый и свежий, как утро, он улыбнулся и крепко сжал руку Веберу.

— Прощай, друг, — сказал дрожащим голосом великан.

— До свидания! Напрасно ты хнычешь, мы увидимся.

— Да, там.

— Нет, здесь. Мне суждена не такая смерть. В залог непременной встречи возьми мою Библию.

В перелеске за лагерем, у свежевырытой ямы, Вебер со слезами обнял Конфетти, сам завязал ему глаза и махнул белым платком.

В два часа дня полковой командир получил рапорт Карла:

«Согласно приговору военного суда лейтенант Конфетти расстрелян сегодня в четыре часа утра. Будучи старым товарищем покойного и находя, что в печальной истории его кончины виновен капитан Шульц, я в девять часов явился к капитану в сопровождении другого моего товарища, лейтенанта барона Мюнхгаузена, и предложил ему поединок со мною. Капитан приказал нам отправляться под арест. Тогда я ударил капитана по лицу. Очнувшись, он послал за адъютантом его высочества поручиком Дюрандалем, и к полудню выработаны были условия поединка. Мы сошлись за лагерем близ полевого лазарета. Капитан Шульц выстрелил первый и сбил с меня пулей шляпу. Я промахнулся. Поединок продолжался на шпагах, и после второго выпада я ранил капитана в грудь. Теперь он находится в лазарете. Лейтенант Карл Вебер».

К вечеру нарядили военный суд под председательством принца. Все негодовали на дерзкого и требовали казни. Выслушав прения, принц подал знак к тишине.

— Господа! — сказал он, встряхнув гонкими пальцами кружевной воротник и ставя перед собой табакерку. — Я согласен, что поступок лейтенанта Вебера достоин строжайшей кары. Капитан Шульц — почтенный и старый воин, я ценю его таланты. — Принц поднял табакерку к своему римскому носу и поправил на груди цепь Золотого Руна. — Но, господа, полчаса тому назад мне доложили, что капитан Шульц умер и ждет теперь высшего суда. Если же мы расстреляем Вебера, то вместо одного храбреца потеряем двух. В военное время надо беречь солдат. К тому же, — принц улыбнулся и поднял черные брови, — лейтенант Вебер — самый высокий офицер в нашей армии. Я приказываю отправить его вместе с секундантами на аванпосты, тем более что, по последним донесениям, — принц, сдвинув брови, закрыл табакерку, — турки переходят в наступление. Суд кончен. До свидания, господа!

Шульца похоронили, и юный Кох один остался в пустой квартире. Соседи слышали, как он рыдал по ночам. Скоро Кох перестал выходить и не являлся на службу. Пробовали стучаться, лейтенант не отпирал. Взломаны были двери, но Коха в доме не оказалось. При обыске открыли сундук и увидали труп юноши. Следствие выяснило, что после кончины Шульца лейтенант каждый вечер ходил на его могилу и возвращался ночью. В последний день он вернулся совсем поздно и, видимо по ошибке, принял открытый сундук в темноте за свою кровать. Пружинная крышка захлопнулась, и Кох задохнулся.

Перед погребением узнали, что под маскою Августа Коха скрывалась законная жена капитана Шульца Шарлотта-Констанция, урожденная баронесса Кох.

Весенние журавли с гулким, протяжным говором призывно тянули над белой палаткой Вебера. В тумане шевелился турецкий лагерь, муллы выкрикивали утреннюю молитву, надоедливо громко ревел осел. Карл стоял рядом с Дюрандалем. На великане алел богато расшитый бархатный плащ; из-под широкой черной шляпы с белыми перьями сыпались рыжие волосы; клочьями развевалась косматая борода. Кривая сабля, вся в яхонтах и алмазах, бряцала на пестром поясе; в руках — турецкое ружье с золотой насечкой: доспехи, снятые Вебером с тела убитого им паши. Дюрандаль в белом атласе и розовых башмаках, пахнущий жасминными духами, смотрел в подзорную трубу.

— Вряд ли турки начнут сегодня, — сказал он, зевнув. — А мне бы хотелось выручить бедного барона. Да точно ли он взят?

— Я своими глазами видел, как янычар привязал его к лошадиному хвосту. Если барона не успели посадить на кол, мы...

Дикий визг заглушил речь Вебера. Несколько пуль просвистало в воздухе. Издали во весь мах неслась турецкая конница. Всадники в чалмах и бурнусах, оскаливая зубы, махали саблями, кричали гортанно с визгом, вертелись на седлах, натягивая луки и целясь из ружей. Точно в чаду Вебер увидал окровавленного Дюрандаля и бегущих бледных солдат. Страшная боль в щеке лишила его сознания.

Великан очнулся в плену, без оружия и раздетый. Левый глаз его был выбит стрелой. Карла отправили в Турцию.

Блаженная страна! Изумрудные ковры табачных огородов; пурпур черешневых и виноградных садов; золото и янтарь пшеницы; белые, голубые и желтые хижины в зарослях алых роз; острые минареты; степенные турки в чалмах, со смолистыми бородами, думающие, склоняясь над кальяном, о сказках попугая и тысяче и одной ночи; безмолвные, с миндальными глазами, красавицы под белыми покрывалами; придорожные фонтаны, тайны и мрак гаремов; бук, тополь и кипарис; веселые мельницы, машущие на лиловых склонах; шум стад и говор свирелей; влажные ночи, дрожащие робким голубоватым светом; воздушные переливы сумеречных теней, и вдруг упоительное сиянье ленивой полногрудой луны и млеющий шепот ее над молочным паром возделанных полей, где вплоть до рассвета прерывисто жалуется сова; жирные бараны, дымящиеся на вертелах и капающие душистым салом; аромат розового масла и белой халвы; урюк, фисташки, сладкий шербет в узкогорлых кувшинах; запястья и кольца, скованные тысячу лет назад; ятаганы с надписями на клинках; кинжалы с бирюзовыми рукоятками; смуглые младенцы, собаки и голуби; преступники, терпеливо скорченные на кольях; задумчивый ворон, точащий о перекладину виселицы железный клюв; весело бьющие из перерезанного горла потоки крови; топот и ржанье табунов, — прекрасна ты, беспечная Турция, любимая дочь Востока!

Два года прожил Вебер на винограднике и не видал своего хозяина. Наконец паша посетил отдаленное имение, где работал Карл. Тучный, ленивый, с большими усами, он дружески встретил пленника.

— Поедем ко мне, будешь у меня жить, — ласково молвил паша и тут же подарил Веберу иноходца в богатой сбруе. По приезде великан обедал с хозяином. Веберу ясно было, что паша не природный турок, но кто он такой, оставалось тайной. Когда слуги принесли плоды и сласти, хозяин приказал позвать старшего евнуха.

В дверях остановился старик с окладистой бородой и бегающими живыми глазками. Яркий, как пламя, халат шуршал, расстилаясь тремя хвостами; пестрый тюрбан непомерной вышины был украшен чучелом райской птицы и пучками павлиньих перьев; за широким малиновым кушаком торчал огромный кинжал размером больше среднего ятагана, пара узорных пистолетов величиной с ружье и связка ключей. На животе — янтарные четки с кистями. Жемчужины, бирюза и золотые блестки сверкали везде, где можно было нашить их.

Усмехаясь, паша посматривал то на евнуха, то на гостя. Сложив по-восточному на груди унизанные перстнями руки, старик сказал:

— Приветствую любимого боевого товарища. Здравствуй, Карл Вебер! Рад видеть тебя в доме другого моего сподвижника, доблестного Орлика. Вместе с генералом Мазепой сражались мы под Полтавой в гвардии шведского короля. Надеюсь, ты узнал барона Мюнхгаузена, грозу турок и московитов?

После объятий беседа за кубками оживилась. Орлик, видимо, скучал в своем роскошном дворце. Он рассказывал о походах Карла XII, о московском царе и о гетмане Мазепе.

— Правда ли, что у Мазепы на лбу был шрам в виде креста?

— Да, и старик очень гордился своим шрамом, хотя не любил о нем рассказывать. Раз только он проговорился мне, что это след царской сабли.

— Давно ли умер Мазепа?

— Вскоре после Полтавской битвы. Я хоронил его тайком, без попа и без гроба, на берегу реки. Теперь, пожалуй, трудно найти его могилу.

После обеда Мюнхгаузен повел гостя смотреть гарем. Это была пустынная комната, полная книг.

— Где же одалиски?

— В шкапах, за стеклами. Паша говорит, что женщина и книга — враги. Кто любит женщин, не может любить книг, и наоборот. Оттого женщины ненавидят книги и вредят им: жгут, изводят на домашние нужды, портят. Зато и книги не остаются в долгу: никак не хотят даваться женщинам. Сколько женщина ни прочитай — всегда останется дурой. А здесь, рядом, мой собственный гарем.

— Как, да ведь вы евнух?

— По имени, мой друг, только по имени. Впрочем, в мои лета... Мне сто шестьдесят два года, это почти все равно.

— Шестьдесят два, хотите вы сказать?

— Я хочу сказать: сто шестьдесят два. Наш род отличается долголетием. Покойный отец умер двухсот пятидесяти лет, деду было без малого четыреста, а прадед дотянул до пятисот.

Гарем барона оказался винным погребом.

— Бутылки умнее книг. И заметь, что женщина — настоящая женщина — всегда подруга бутылки. Выпьем, дружище!

Вебер рассказал барону свои приключения. Когда он упомянул о снятом с убитого паши ценном оружии, Мюнхгаузен усмехнулся.

— У меня было ружье — подарок короля Августа — с дамасским стволом такой работы, что он гнулся, как пастила. Я заряжал его пулей, потом вязал из ствола узлы, и не один, а от прицела до ложа выходило узлов десятка два, так что вместо ружья получался какой-то крендель. Потом стрелял, и что же? Пуля разом выпрямляла ствол.

— А вы не думаете бежать, барон?

— Я? Бежать? Куда? Зачем?

— На родину.

— Здесь я нашел свою истинную родину. Разве можно сравнить Турцию с Европой? Только теперь понял я, наконец, что такое жизнь.

Прошла неделя. Вебер изнывал от скуки. Хозяин вел себя настоящим пашой: много ел и пил, до вечера спал, а ночью сидел в гареме. Так же проводил время и евнух — с тою лишь разницей, что паша до утра оставался свежим, а евнуха выносили из гарема на руках.

Вебер решил бежать. Выждав день, когда Орлик выехал на охоту, а барон уединился с бутылкой токайского, Карл не спеша покинул дворец и очутился на луговом просторе. Лебеди взлетали в тростниках, качались цветы, благоухали розовые рощи; над головой великана, будто указывая дорогу, с клекотом плыл орел.

Вечерело, когда послышался конский топот. Вебера окружила толпа всадников. Тщетно отмахивался он палкой. Ятаганы сверкали над головой беглеца. Он уже начинал терять надежду, как властный окрик остановил убийц. Перед Карлом, окруженный псарями и сворами борзых, сидел на коне сам Орлик с кречетом на руке.

— Неблагодарный урод, — сказал паша гневно. — Вот как заплатил ты за гостеприимство. Связать его и везти за мной! Утром его повесят.

Вебера заперли в башне. Угрюмый, сидел он в темноте, сердито кусая бороду. Вдруг загремели ключи, блеснул свет, и вошел смеющийся Орлик с бутылками и свечами. За ним Мюнхгаузен на огромном подносе нес ужин. Орлик положил перед Вебером кошелек.

— Чудак, — сказал он, ударив себя по коленам. — Что ж ты прямо не сказал? Я бы давно отпустил тебя. С Богом, любезный! Вот деньги и пропуск.

Мюнхгаузен разлил вино по кубкам.

— Карл, выслушай прощальное напутствие старого солдата, участника пятисот пятидесяти пяти сражений. Никто не минует своей судьбы. Ты ждал виселицы, а получаешь свободу. Моему отцу еще в детстве предсказали, что виновником его смерти будет лев, как только ему исполнится шестнадцать. В тот день с утра отец никуда не выходил. Перед обедом, скучая, зашел он в оружейную. Там висел фамильный щит с изображением льва. Это наш герб: все Мюнхгаузены храбры как львы. Отец ударил по щиту ладонью: «Проклятый зверь! Из-за тебя я сижу взаперти». Что же? Рука попала на гвоздь, сделалось заражение — и отец к вечеру умер.

— Когда же он успел произвести тебя на свет? — спросил Орлик.

— И дожить до двухсот пятидесяти лет? — добавил Карл.

— В том-то и дело, что я сын не отца, а дяди.