Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава девятая
КОНЦЫ КОНЦОВ

Полигимниа нарядно
И вещает все изрядно...

Тредиаковский

Вебер и Конфетти три года прожили в Нижнем. Из воеводской канцелярии выдавали им скудное содержание. Корабль все еще не был готов. Два раза Вебер писал светлейшему и не дождался ответа.

На третий год друзья поселились в Печерской слободе. Высокий гористый берег Волги шумел вершинами столетних дубов и вязов; здесь, по обрывистым тропинкам, часто гулял задумчивый великан. Волга весной превращалась в необозримое море. Стада лебедей, гусей, чаек, уток, куликов с гомоном и криком кружатся над розовеющей гладью. Кричат грачи, и гулкий орлиный клекот замирает где-то под самым солнцем. По волнам, ныряя, мчится ловецкая лодка; стонут вечерние песни рыбаков. Летом здесь тише: порой бурлаки пройдут, волоча расшиву; проплывет стройная беляна; окрик, песня — и снова глухая тишь. Ястреб пищит на гнезде, теребя добычу. Вот подымаются в гору Печерские иноки с сетями, распевая псалом.

В Печерах друзей приютил монастырский иконописец Рафайло Ковшешников, по прозвищу Котолис. Так прозвал его игумен отец Варнава за то, что походил Рафайло сразу на двух животных. Мягким мурлыкающим голосом и тихой походкой напоминал он кота, а пышная, как лисий хвост, золотистая борода и ласковая улыбка придавали ему сходство с лисой. От покойного родителя, тоже иконописца, унаследовал Рафайло много старинных икон и сам писал по городецкому уставу не только образа, но и картины. В юности Котолис видал наяву бесов и много боролся с ними; даже изобразил некоторых велиаров и сатанаилов красками на доске. Игумен, отчитав иконописца и прогнав черную рать, сжег на костре нечестивые картины.

— Да ты скажи мне, Рафайло, блудный ты кот, как они тебе являются, в каком виде?

— Ох, отче игумен, и вспоминать-то боюся! Страховидные твари, одно слово! Черный, аки мурин, и весь из цельного куска слеплен. Вот, к примеру, кафтан у меня суконный, а лик телесный, а у того и кафтан и харя все на один покрой.

— Тьфу, анафема, лисья борода! И как тебя, окаянного, земля носит! Уж наложу на тебя епитимью!

Рафайло поклонился старцу в ноги.

— Построже, отец игумен!

— Вестимо, надо построже.

С тех пор Рафайло ел одну чечевицу с медом.

Конфетти в Нижнем писал мемуары на латинском языке и беседовал с Котолисом о догматах римской церкви.

Печерская слобода весною тонет в грязи. Избушки, плетни, стадо, переливы пастушьих дудок, перекличка петухов да плавный благовест колоколен. По лужайкам бродят наседки с цыплятами, далеко зеленеют огороды, белоголовые ребятишки тешатся в козны и городки.

У Котолиса в домике просторно, тихо и чисто. В мастерской — иконы конченые и начатые, в золоте, киновари и красках; пахнет елеем и ладаном. На скамье перед окошком смиренномудрый Рафайло; лисий хвост его отсвечивает на солнце. В углах, перед божницами, лампады. Хозяйством заправляла сестра Рафайлы, старая девица: игумен настрого запретил Котолису помышлять о браке.

Под крышей была пристроена вышка в одно окно; ход в нее шел через чердак по скрипучей подъемной лесенке. Кто-то обитал в светелке — кто, оставалось тайной. Рафайло сам носил на вышку обед, не доверяя сестре; после всякий раз убирал он лесенку и прятал в чулан.

— Кто у тебя живет, Рафайло? — спросил Конфетти.

— Нищая братия. Пускаю для спасения души. Месяц погостит хромой, недельку сухой либо чающий движения воды. Слепцы заходят тоже, голопузы, столпники.

— Почему же мы их не видим?

— А я их ночью пускаю. Дабы молвы по городу не было, вот-де Рафайло нищих привечает. Чтобы левая рука твоя не знала, смекаешь?

Конфетти не поверил ласковому хозяину. Выбрав удобное время, когда Рафайло после обеда прилег, хитрый венецианец забрался на крышу и заглянул в окно.

У тесового столика за книгой сидел дряхлый седой старик. В светелке, кроме кровати, стола и стула, не было ничего.

Старик, перелистнув страницу, наклонил белую голову, и Конфетти увидел у него на морщинистом желтом лбу два шрама в виде правильного креста.

Он рассказал обо всем приятелю. С этого вечера одна мысль овладела Карлом: проникнуть в заповедную светелку. Неожиданный случай пособил Веберу. Рафайло с сестрой ушли на крестины к посольскому приставу. На обязанности пристава лежало встречать и провожать проезжих знатных иностранцев и ссыльных вельмож.

Дрожа и задыхаясь, Вебер сломал замок, выбил дверь и шагнул в светелку. Старик вскочил с кровати. Великан с умоляющим видом, покорно склоняя косматую голову, протянул старику письмо, дар хрустальной рамы.

— Матерь Божья, благодарю тебя. Теперь я умру спокойно. Выслушай меня, Карл.

Старик помолчал, собирая мысли. Вебер, сидя на полу, закрывал лицо руками; красная борода тряслась.

— Я — гетман Мазепа. Меня считают умершим, но я живу здесь скоро уж двадцать лет. Деньги присылает мне мой друг Филипп Орлик, и я благодаря ему не знаю нужды.

Женат я не был, но имел дочь. Она родилась в Польше от благородной вдовы, вскоре потом умершей. Я обожал мою девочку. Тонкая, точно стеклянный сосуд с прозрачным медом, она пленяла красотой золотых волос и тихим унылым взором.

К началу Азовского похода Христине минуло восемнадцать лет. Я не мог с ней расстаться ни на минуту и взял ее с собой в лагерь. Христина жила в шатре среди царской ставки; кроме царя и князя Меншикова, никто об этом не знал.

Я часто обедал с царем, ездил на разведки, участвовал в совещаниях. Христина оставалась на попечении карлика Свинхена, готового за меня в огонь и в воду. Она любила читать, играть на лютне. Иногда развлекал ее Меншиков; приносил азиатские сласти и пел под ее игру.

Поход окончился, и мы вернулись в Украину.

В гетманском замке я жил привольно и весело.

Христина в душе была совершенное дитя. Ей нравились кукольные комедии, единоборство козла с бараном, петушиные бои. Голосок ее звенел по замку нежнее струн. Но вскоре наступила в ней резкая перемена. Христину не забавляли больше игры, она полюбила сидеть в углу, шаловливость ее пропала, и паук заткал звонкие струны веселой лютни.

— Христя, что с тобой, ты больна?

— Нет, милый отец, здорова.

Но вот в торжественный день моего рожденья, когда мы готовились идти в церковь и я вошел к дочери в гетманском уборе с булавой, Христя робко поздравила меня, поцеловала, разгладила мне усы, поправила на поясе мою саблю и вдруг упала. Точно молния ударила мне в лицо: я понял страшную истину. Христина готовилась стать матерью.

Как бы ты поступил на моем месте? Знаю, иные отцы убивали преступных дочерей, заточали в кельи, заживо погребали в башнях и подземельях.

Мог ли я сделать что-либо подобное?

— Христя, дитя мое, я все прощу и забуду! Скажи мне только одно: кто он?

— Отец, я дала клятву не говорить.

— Я пальцем не трону его, вот мое слово. Может быть, он женится на тебе.

Но всякий раз при намеке на женитьбу Христя начинала рыдать.

Кроме Свинхена, никто не знал о моем позоре. Верный слуга клялся, что злодей ему неизвестен, но глаза карлика говорили совсем иное. Я не настаивал, однако оправиться уже не был в силах: весь поседел, как ковыль, и начал быстро стареть.

В глуши уединенного степного хутора Христина родила дочь. Девочку тотчас передали кормилице, а через год Свинхен отвез ребенка в Германию. Никто не хотел принять незаконное дитя; с трудом за большие деньги внучку мою согласился удочерить палач.

Христина долго тосковала и плакала. В то время царь затевал войну со шведами и вызвал меня в Москву. Я приехал с Христей весной по дурной дороге. Царь приказал отвести нам комнаты во Дворце и наградил меня голубою лентой.

В один холодный мартовский вечер я возвращался домой. Над кремлевским дворцом, каркая и шумя крыльями, вились несметные тучи галок. Птицы злорадно издевались надо мной. Сердце у меня сжалось. Замирая от страшного предчувствия, вбежал я к себе и Увидал Христину в объятиях моего злодея.

Выхватив саблю, я бросился на него, но получил удар кортиком в лоб. Придя в себя, я заметил, что рана образовала подобие креста.

— Но кто же он, кто? — со стоном воскликнул Вебер.

— Как кто? Неужели не догадался? Царь Петр.

Великан пригнул взъерошенную голову к самому полу.

— Я помирился с царем ради Христины, понимая, что сделанного не поправишь. Царь скоро уехал на войну. Он оставил Христине богатый вклад, а мне пожаловал земли. Но дочь моя не переставала скучать по девочке, и я поручил Свинхену отвезти Христю в Германию. Там карлик нашел ей мужа, доктора Вебера. И палач и доктор оба не знали, кто ваш отец: царь требовал строжайшей тайны, я тоже боялся дурной молвы. Но бедная моя Христя никак не могла утешиться, что у детей ее нет отца. Тогда я придумал вложить в портрет ее и в зеркало две записки — для Иды и для тебя. По условию доктор и палач должны были вскрыть бумаги в день выхода Иды замуж; тогда они получили бы большие деньги. Я понимал, что отыскать человека со шрамом — сказочный вздор, но не мешал дочери прятать ее записки: в этом было утешение бедной Христи. Чтобы помочь ее детям найти отца в случае моей смерти, я вырезал точно такой же шрам на лбу у Свинхена. Только двое нас в целом мире знали тайну Петра Великого. Меншиков лишь догадывался о ней. Скоро после твоего рождения Христя утопилась. Свинхен остался при царском дворе, надеясь в душе вернуть детей их отцу, а меня судьба после Полтавской битвы сделала живым мертвецом.

У Вебера не хватило духу сказать Мазепе про Иду. Он поспешил сойти вниз.

Через несколько дней, когда Конфетти уехал на охоту, посольский пристав навестил Котолиса. Карл не поверил ушам, узнав, что завтра через Нижний проедет в Сибирь князь Меншиков. Великан попросил допустить его к изгнаннику.

— Ладно. Вы можете увидеться с князем на краткий срок, но после встречи прошу ко мне отобедать.

В сером армяке и в дегтярных сапогах, грязный, обросший клочковатой пегой бородой, Меншиков прослезился и обнял Вебера.

— Карлуша, не пеняй на меня, родимый. Наказан я свыше меры. А кораблик твой в Астрахани готов, поезжай хоть завтра.

У пристава не было никого. Хозяин не возвращался. Не успел Вебер снять плащ и расчесать бороду, как стройная женщина, вся в черном, бросилась бурно к нему на шею.

— Карл! Милый Карл! Милый дорогой брат!

Как во сне, Вебер слушал рассказ сестры.

— В тот страшный вечер, когда царь послал за мной Свинхена и тебя, карлик сказал мне, что ты мой брат, и обещал наутро открыть имя нашего отца. Зачем он не сделал это тут же! Ночью разбойники ворвались в дом, зарезали карлика, а меня связали и увезли. Долго мчались мы глухою снежной равниной до южных степей, до теплого голубого моря. Меня продали в Турцию. На невольничьем рынке в Царьграде увидел меня паша из русских, по имени Орлик, знавший нашу бедную мать. Сходство мое с ней так поразило пашу, что он тотчас купил меня и привез к себе. У него я жила как дочь. Ты, верно, не знаешь, что герцог Виртембергский застрелился, когда я бежала от него накануне свадьбы? Но слушай дальше. Орлик не знал нашего отца, но дед, отец матери, по словам его, жив и находится в этом городе. Я решила отыскать старика. Орлик не мог мне сказать его имени, но был уверен, что петербургское похищение устроил Меншиков. Война продержала меня в Турции с лишком три года, и только теперь попала я, наконец, сюда. Но что с тобой, Карл? Ты побледнел и дрожишь.

Услышав от брата разгадку тайны, Ида взвизгнула, львицей прянула со скамьи и вылетела на улицу. Дикая гримаса исказила лицо ее. Легче серны неслась Ида по Печерской слободе, сбивая прохожих, и встревоженный Карл едва поспевал за ней.

Котолис, повинуясь страшному взору Иды, отдал ей ключ. Она взлетела по лестнице. Пронзительный крик, молчание. Взбежавший Карл увидел Мазепу мертвым на руках у внучки.

К вечеру тело перевезли в монастырь, а Ида поселилась на вышке.

Три дня пронеслись в нескончаемых разговорах. Брат и сестра рассказали друг другу свои истории. Рафайло забыл мастерскую и краски; он не сводил с Иды восхищенных голубых глаз.

— А как поживает барон Мюнхгаузен?

— Ах, Карл, я и забыла, что это твой старый друг. Чего только не рассказывал он про тебя! Как ты встретился ему где-то в трактире, оборванный и голодный, а он накормил и одел тебя с ног до головы, продав для этого золотой фамильный сервиз; как потом привез тебя в армию и определил на службу. Как сам барон командовал союзной армией, а принц Савойский был у него адъютантом. Как он отбил жену у какого-то капитана Шульца и застрелил его потом на дуэли. Турок барон колотил десятками, точно зайцев. А сколько у него было орденов, какие лошади, собаки, оружие! Как любил его Карл Двенадцатый! Да и было за что: ведь барон выигрывал ему все сражения.

— Узнаю моего доброго приятеля.

— В один прекрасный вечер барон исчез и к ужину не явился. На другой день его не нашли нигде. Орлик обеспокоился: он очень любил старика и скучал без его рассказов. Признаться, и я к нему привыкла. Долго слуги рыскали по окрестностям с ищейками и борзыми; назначена была награда тому, кто первый найдет барона. Случайно дворецкий заглянул в винный погреб. Там врыта была большая бочка с мальвазией, глубиной в полторы сажени; в ней плавало нечто похожее на исполинскую розу; это оказалась чалма барона, а на дне нашли его самого. Наш друг утонул в вине.

— Приятная и благородная кончина!

— Орлик говорил то же. Он велел похоронить барона в винограднике. Могила украшена гирляндами разноцветных бутылок, на плите вырезаны баронская корона, оружие и надпись в стихах, над плитой мраморный Бахус верхом на бочке.

Утром в день похорон вернулся Конфетти. Он радостно встретил Иду и сложил к ногам ее всю привезенную дичь. За поминальным столом сидели: игумен отец Варнава, Рафайло с сестрой, Ида, Вебер, пристав Борисов, Конфетти.

Ида сварила штутгартский глинтвейн; аромат корицы и муската дымился над темной горячей чашей. Рафайле крепко хотелось отведать заморского напитка. С утра степенный иконописец вздыхал.

Игумен благословил яства.

— Святой отец, разреши мне испить вина, — сказал Котолис.

— Разрешаю.

Рафайло по простоте душевной выпил духом горячий стакан и принялся за второй.

— Сладко, аки море Соловецкое, — сказал он, умильно глядя на Иду.

Беседа оживилась. Уже гости брались за шапки, когда Рафайло, подойдя к игумену, бухнулся на колени.

— Благослови, отче!

— Назюзился, лиса! С чего тебя благословлять-то?

Котолис всхлипнул.

— Благослови вступить в законный брак.

— Вот я тебя благословлю посохом. Иди проспись!

— Не пойду, пока не благословишь.

— Да ты на ком жениться-то хочешь, оглашенный?

— На Иде, стало быть, на Карлухиной сестре.

— На немке?

— Она нашу веру примет. Не погуби, отче, благослови!

Слезы сыпались с медовой бороды Котолиса на игуменскую рясу.

— Святой отец, — сказала Ида, — благослови нас. Этот человек меня любит, я вижу его чистую душу и обещаюсь быть ему послушной женой.

— Господь вас благословит.

Впервые в жизни Ида заплакала. Глаза ее сияли, как звезды.