Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

III
ДНЕВНИК

20 декабря. Нынешний вечер ознаменовался достопамятным событием в моей жизни. Отныне весь состав мой обновился. Теперь вижу, что пора мне заняться истинным делом. Сельское уединение отныне будет моею пустынею. Да умрут предрассуждения, да прозябнут семена добрые!

Ровно в семь часов ступили мы с Димитрием в сени красного дома на углу Собачьей площадки. Гости едва начали собираться. В передней столкнулся я с высоким молодым человеком, лицо которого показалось мне знакомо. Гляжу на него — и никак не могу признать. Наконец, слышу приятный голос: «Да неужто вы не узнаете Одоевского, милый князь?» Тут я вспомнил и сердечно приветствовал деятельного создателя Общества Любомудров. Да, это он витийствовал передо мною два года тому назад в Газетном переулке! В оживленных разговорах втроем вошли мы в гостиную. Хозяин нас встретил на пороге. Признаюсь, о Соболевском доходило до меня такое множество сплетен, что я в первое время не знал, как мне с ним обходиться. Я страшился нескромностей, коих от природы выносить не в состоянии. Но скоро обошлось все по-хорошему, и я явственно увидел, что Соболевский чуждается грязного непотребства, каковым стращал меня дядюшка. В доме все чисто прибрано; только на окне приметил я початую бутылку шампанского. Сперва, кроме нас четверых, в комнате не было никого. Вдруг посредине первого молчания слышу я странный негромкий звук, как бы кто щелкает орехи. Вижу: хозяин улыбается, а за ним гости. Все еще ничего не могу понять. Опять тот же самый звук. Поворачиваюсь за прочими лицом к задней стене и вижу: в глубине камина сидит человек, согнувшись, в меховой одежде, и проворно щелкает орехи. Сперва было я принял его за большую обезьяну. Когда же все громко начали смеяться, неведомый проказник выпрыгнул из камина и подбежал к нам. Тут все принялись с ним здороваться, а Соболевский сказал: «Полно, Пушкин, дурачиться; пойди переоденься: сейчас гости будут». Тогда уж я догадался, что передо мной находится творец «Руслана и Людмилы». Димитрий тотчас представил меня Пушкину. Больно сжав мне руку, Пушкин быстро спросил: «Вы — любомудр?» Я отвечал, что нет. «То-то же, смотрите, не суйтесь куда не надо, а то упекут, как меня, грешного». От Пушкина примерно несло вином. На нем был меховой ергак и туфли. Совершенная обезьяна! Но послышался звонок, и Пушкин убежал, захватя с окна бутылку. В гостиную ввалился молодой медвежеватый господин, с лицом умным, но неприятным. Это некий Погодин, профессор здешнего университета, будущий редактор «Вестника». Познакомясь, он усердно просил у меня философических статей для нарождающегося журнала. Я обещал охотно. Вслед за Погодиным стремительно взошел мой земляк и старинный приятель Alexis Хомяков. С его прибытием ворвался в комнату тот самый цыганский шум, оживление и хохот, коими всегда и всюду сопровождается его присутствие. Затем прибыли и другие гости; из них назову двух братьев Киреевских, мне с третьего года знакомых, доброго малого Волкова, Мельгунова, Титова. Прочих не упомню. Тотчас пошла оживленная беседа. Средоточием всеобщего внимания был, конечно, Димитрий. Речи его кипели, как пламя, пенились умом, как искристая Моэтова влага. Его мысли сопровождались общим одобрением. Один Alexis иногда противоречил Димитрию, и скоро между ними возгорелся ярый спор. В самый разгар крику двери хозяйского кабинета растворились и вошел Пушкин, которого я не сразу узнал. Он переоделся в щегольской черный фрак с модными буфами, в чулки и башмаки; батистовые тонкие воротнички подперла тугая горголия; из-под нее на широкий атласный бант струились завитые бакенбарды, осенявшие смуглое острое лицо его1. Теперь Пушкин был схож с тем самым dandy, коего изобразил он когда-то в образе веселого героя неоконченной стихотворной повести. Гости бросились к Пушкину, спрашивая, нет ли чего нового. Погодин усердно упрашивал прочитать «Пророка», недавно сочиненную пиэсу. Пушкин в ответ потряс свертком синей исписанной бумаги: «Нельзя никак: еду к княгине читать «Бориса»!» — и, простясь с нами общим поклоном, скрылся. По его уходе спор возгорелся с сильнейшим ожесточением.

За ужином Димитрий, поднимая бокал, провозгласил: «Весь мир — престол нашей матери! Наша мать — поэзия; вечность — ее слава; вселенная — ее изображение!» Мы все с жаром ему зарукоплескали. Я прослезился, не могши сдержать невольного волнения. Ныне восклицаю вместе с Димитрием:

Души невидимый хранитель,
Не отдавай души моей
На жертву суетных желаний,
Но воспитай спокойно в ней
Огонь возвышенных страстей!

Вижу теперь ясно, что философия есть высшая поэзия. Димитрий возвысил меня до понимания сей простейшей мысли.

24 генваря 1828 г. Зачислен я на службу в Принца Оранского Гусарский полк унтер-офицером до рассмотрения бумаг.

1 «Горголиями» назывались в то время тугие галстуки на щетине. Первый их начал носить И. С. Горголи, впоследствии петербургский обер-полицеймейстер. О нем Пушкин говорит в стихотворении «Noel»: «Закон постановлю на место вам Горголи». (Примеч. Б. Садовского.)