Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава четвертая ВОЛШЕБНОЕ ЯБЛОКО

Услужливый дурак опаснее врага.
Крылов


Прибытие чрезвычайного российского посольства в герцогскую столицу совпало с возвращением принца Генриха из Геттингенского университета. Принц явился в звании магистра классической филологии и с книжкой стихов. В звучных элегиях воспевал он красоту и добродетели принцессы, мудрость герцога и пламенную свою любовь к невесте. Задумчивый, длинноволосый, с кротким взором, принц носил бархатную куртку и шляпу с белым пером. В походной сумке у него хранились оды Горация и фамильная корона с тусклыми алмазами на зубцах.

Узнав от самого герцога о посольстве, принц Генрих застенчиво улыбнулся.

— Конечно, вы отказали?

— Я... видишь ли, Генрих... Сядь сюда и выслушай спокойно. Твоя Амалия любит тебя больше всего на свете.

— Это я знаю. О, Амалия! Она идеал.

— Ты прав, Генрих. Но не забывай, что ведь мы с тобой не простые смертные. Политика всегда мешала счастью монархов. Сколько брачных союзов ею расторгнуто.

Генрих с тревогой глядел на покрасневшего герцога.

— К Амалии сватался один ученый богач: в его власти купить вселенную. Знай, Генрих, я не колеблясь отказал ему. Амалия отвергла миллионы ради любви к тебе. Но теперь... но теперь не то. Русский царь хочет назвать Амалию своей дочерью: возможно ли отказать ему?

— Отчего ж нельзя? Сын царя такой же принц, как и я.

— О, Генрих, какое ты дитя! Настоящий поэт. Возьми географическую карту и сравни свои владения с русским царством. Подумай, сколько войска у царя. Ведь если он объявит войну, что станется с нашей родиной? Царь завоюет ее и силой возьмет Амалию. Подумай. Ведь ты своим эгоизмом подвергнешь Европу нашествию новых варваров.

Слезы катились по длинным щекам принца Генриха.

— Мой Бог, мой Бог! О, Амалия!

Амалия вбежала в столовую, шумя платьем.

— О, дорогой мой Генрих, прости меня. Мы должны расстаться. Так хочет Бог. Но не тоскуй, о Генрих. Когда я стану императрицей, я дам тебе место при дворе. По торжественным дням ты будешь мне подносить стихи и целовать мою руку. У тебя будет большой дом, много денег. Я найду тебе красивую невесту. Не плачь же, Генрих.

Но Амалия сама неутешно рыдала. Плакал и герцог Мельхиор. В тот же день Генрих вернулся обратно в Геттинген слушать курс философии.

Посольство состояло из двенадцати человек. Кроме князя Печенегова-Половецкого здесь были: два генерала, четверо камергеров, правитель походной канцелярии Масляненко, его помощник и трое канцеляристов; в их числе титулярный советник Дрозд-Деряба. По-немецки Помпей Ильич не знал ни слова, и князь был этим очень доволен. Беседуя с герцогскими министрами, он нарочно сажал у себя в кабинете Дрозда-Дерябу; немцы при свидетеле в щекотливых случаях запинались, князь же, не стесняясь, мог говорить свободно, о чем хотел.

Из канцеляристов один, по фамилии Перетрутов, рябоватый, с дерзкими глазами, был родом из Арзамаса. Еще в дороге он подружился с Дроздом.

Дня через три по приезде, в воскресенье, приятели вздумали размяться и посмотреть столицу.

— Ну уж и городишко, — сказал Перетрутов.

— И не говори.

— Ей-Богу, у нас в Арзамасе лучше. И чего они, дурачье, деревья середи проспекта насажали? Никакого виду. Крыши черепками кроют. Да у нас в Арзамасе церквей одних в неделю не сосчитаешь, а уж звону... А здесь и колоколишко-то ровно в трактире: кляп, кляп — тявкает, а не звонит. Колбасники, право.

— Это ты верно, Лука.

— Гляди, Помпей, ни погребка, ни питейной лавки. Негде горло промочить. У нас в Арзамасе... Скажите, милостивый государь, где здесь можно получить обед, мы приезжие.

— Прошу вас идти со мной. Я сам тороплюсь обедать. Вы члены русского посольства, не правда ли?

— Да, мы советники при князе. Я генерал Перетрутов, а это барон Деряба. С кем имеем честь?

— Профессор натуральной химии Мюллер. Прошу извинения за костюм: я прямо с охоты.

За поясом у Мюллера болталось с полдюжины куликов. Он привел русских гостей в «Филодендрон». Общее внимание и шепот польстили Перетрутову.

— Слышь, Помпей, платить не будем, пусть угощают немцы.

— Зачем платить? Платить нестоящее дело.

Подали обед.

— И только-то? — сказал Перетрутов, увидя молочный суп, форелей и кусок дикой козы. — А вот у нас в Арзамасе говорят про гуся: птица глупая, одному много, двоим мало. Нет ли у вас бараньего бока с кашей?

Хозяин и Розамунда переглянулись.

— Баран... С чем?

— С кашей. Каша, каша.

— Что такое каша?

— Гм, хорошо. А поросенка под хреном нет?

— Нет, извините, и не бывает.

— Слышь, Помпей, вот тебе и Европа. Стоило ехать. Хоть водки нет ли?

Хозяин пожал плечами.

— Позвольте спросить, господин советник, — вмешался Мюллер, — это все русские блюда?

— Самые русские.

— И вы могли бы рассказать нам, как их готовят?

— Не только рассказать, сам могу все изжарить и испечь.

— О, тогда вас надо представить герцогу! — воскликнул ректор. — Его высочество сумеет оценить ваш талант. Вы можете получить награду.

— О, да, — подхватили все.

— Я все могу, — повторил Лука. — Люблю готовить. А сколько раз ваш герцог кушает в день?

— Как сколько? Три раза: завтрак, обед и ужин.

Лука усмехнулся.

— Ну, нет; у нас не так. У нас ежели знатная персона, так сначала подается чайный и кофейный завтрак, потом мясной, рыбный и шоколадный фриштик, потом полдник с бульоном и закусками, потом обед в восемь блюд...

— О!

— Вечером чайный стол с печеньем и тортами, ужин из пяти блюд, да на ночь еще закуски.

— О!

Немцы изумленно переглянулись. Перетрутов допил бутылку и велел принести еще.

— А очень холодно в России? — спросил ректор.

— Нет, мы привыкли. Градусов пятьдесят, не больше.

— О!

— Зато ветер бывает сильный. У нас в Арзамасе одну даму чуть на небо не унесло. Вихорь поднялся, а она в платье со шлейфом. Закрутилась, как волчок, и вверх. Спасибо, квартальный за ногу ухватил, а то бы улетела.

— Мой Бог!

— О!

— О, да!

— Вот я сейчас форель ел. А у нас на базаре щука была в полтора пуда весом.

— О!

— Я стал ее торговать, а она как вскочит да хвостом меня по спине. Чуть поясницу не перешибла. Я закричал да бежать. Она за мной. Версты четыре гналась.

— И что же потом?

— На счастье, солдат попался. Он ее из ружья убил. Однако пора, князь ждет. Сколько с нас следует?

— Нет, нет. Позвольте нам угостить вас. Вы сообщили столько ценных сведений о России, обогатили науку. Будем надеяться, вы еще расскажете что-нибудь, — говорил взволнованно ректор.

Перетрутов и Деряба вышли. Все переглядывались в изумлении. Толки о русских нравах не умолкали весь день.

В городе никто не знал о главной цели посольства. Решено было огласить помолвку в последний день, после торжественного приема. О кулинарных талантах Перетрутова доложили герцогу, и Лука, к великой досаде Отто и Батиста, взялся приготовить в день торжества особенное, еще не виданное пирожное.

Залы дворца сияют трепетным блеском. Огромные люстры переливаются в зеркалах и ярко дрожат в окнах. На площади толпа сдержанно рокочет; готовится фейерверк, зажигают иллюминацию. Оркестр на хорах настраивает инструменты. Напудренные слуги в париках и алых кафтанах носятся по комнатам. В парадном зале под балдахином два трона — для герцога и принцессы.

Амалия только что кончила одеваться перед громадным трюмо. Она в бриллиантовой диадеме и в белом атласном платье.

При мысли, что сейчас решится судьба ее, и вспомнив о милом Генрихе, принцесса не могла сдержать тяжелого вздоха. Вдруг у дверей сверкнули чьи-то глаза.

Обернувшись, она увидела Костериуса. Алхимик знаками умолял принцессу молчать. У Амалии вспыхнула надежда и сердце забилось.

— Не бойтесь, ваше высочество. Доверьтесь мне, я спасу вас. Я не могу допустить, чтобы вы уехали в страну гуннов. Знаете ли вы, что такое Россия? Там пьют и едят с утра до вечера. Там бывает до пятидесяти градусов морозу и ветром уносит людей под облака.

Принцесса заплакала.

— Не плачьте, ваше высочество, я вас спасу. — Костериус подал Амалии маленькое фиолетовое яблоко.

— Сейчас же перед выходом скушайте его. Только условие: что бы ни случилось, молчите.

— О, благодарю, благодарю вас, господин Костериус.

Алхимик заковылял к порогу.

С улицы гудели приближающиеся клики. Слышно было, как гремят кареты и коляски. В зале раздались голоса министров и вельмож. Вот стукнул жезлом гофмаршал. Сейчас заиграет музыка.

Амалия быстро разломила и скушала горьковатое яблоко. Вдруг что-то спустилось ей на лицо и заслонило глаза. Она взглянула в трюмо и пошатнулась: огромный нос вырос между ее миловидных, с ямочками, щек. Синий, в красных пятнах, он походил на хобот.

Принцесса схватилась за нос и присела. Двери распахнулись. Быстрыми шагами вошел герцог в короне и порфире, с золотой цепью на груди.

— Пора, дитя мое. Фуй, как ты напугала меня, шалунья. Брось маску, Амалия, пора, пора.

Но принцесса, по-прежнему держась за нос, медленно склонялась и вдруг упала без чувств.

Герцог все еще думал, что принцесса шутит. Но нет. Он весь побагровел, схватил дочь на руки, с ужасом глядя ей в лицо, бессмысленно шагнул, волоча за собой порфиру, остановился и задрожал.

Поспешно вошла статс-дама, за нею фрейлины. В дверях затеснились камер-пажи принцессы, готовясь нести тяжелый парадный шлейф. Герцог накинул порфиру на лицо бесчувственной Амалии и крикнул:

— Скорей лейб-медика! Уходите, принцессе дурно!

В это время в зале грянул национальный гимн. Еще раз ударил жезлом о паркет раззолоченный гофмаршал; у тронов и вдоль стен гирляндой встали придворные дамы и кавалеры; за ними ректор, профессоры, дворяне, офицеры, бургомистр, цеховые старшины, пастор.

Жадные взоры устремились к дверям: все ждали выхода герцога и принцессы. Но вместо них торопливо вбежал, хромая, профессор Костериус с орденом святой Цецилии на шее и встал сбоку у дверей. Следом за ним потянулось торжественное посольство.

Впереди выступал чрезвычайный и полномочный посланник, генерал-адъютант, генерал от кавалерии князь Печенегов-Половецкий, в конногвардейских латах под бархатной мантией, при ленте и в орденах. Четыре камергера на четырех подушках выносят письмо от русского императора, знаки и цепь Андрея Первозванного, Екатерининский орден и два кольца. Двое генералов еле держат огромное блюдо с русскими червонцами. За ними вдохновенно шагает Масляненко в мундире, с поздравительной одой. У чиновников и курьеров на руках меха соболей, горностаев и черно-бурых лисиц, московская парча, уральские камни, донские вина, цибик чаю, золотой самовар, короба с тульскими и вяземскими пряниками. Шествие заключал сверхштатный канцелярист титулярный советник Дрозд-Деряба с живым медвежонком на цепи.

Во втором зале проворные слуги ставили и громоздили на столах меж серебром и фарфором жареных фазанов, лебедей и павлинов с распущенными хвостами. Вот пронесли дымящегося цельного, на вертеле изжаренного кабана, обложенного яблоками и сливами. Вот сочные подрумяненные дупеля, индейки, набитые грецкими орехами, омары в красном вине. Пестреют графины, рдеют и золотятся фрукты. Багровое жирное лицо Отто в белоснежном колпаке выглядывает из двери; сухопарый Батист, как бешеный, мечется от кухни к столовой, мелькая фалдами фрака. Оба повара злорадно перемигнулись, когда Лука Перетрутов важно внес на хрустальном блюде ванилевое мороженое «Везувий на Монблане», белое, в голубом пламени ярко пылавшего рома.

Князь Печенегов-Половецкий дошел до середины зала и замер на месте. Он стоял перед пустыми тронами. Гневный взор князя встретил испуганные лица сановных гостей и дам.

Общее смятение увеличил громкий и непристойный хохот. До упаду хохотал, держась за бока, профессор Адам Костериус.