Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Глава третья
ИЗБРАННИК СУДЬБЫ

Хоть я и гнусь, но не ломаюсь.
Крылов


У титулярного советника Помпея Ильича Дрозда-Дерябы, столоначальника в канцелярии министерства иностранных дел, было, не считая вицмундира, всего два фрака: кофейный и васильковый. В кофейном он являлся на званые вечера к начальнику отделения, Максиму Петровичу Зуде; васильковый надевал в Александрийский театр и в гости. Из старших сослуживцев с ним кроме Зуды водились: секретарь Марий Саввич Масляненко и экзекутор Август Карлович Моравский.

Маленький, круглый, розовый, как сдобная пышка, с коком и в завитках, Дрозд-Деряба держится степенно; не пьет, не курит и не нюхает. Быстрые глазки на его свежем лице чернеют, как изюминки в рыхлом тесте.

— Ты, Помпей, смотри уж не бабник ли? — говаривал ему Зуда, тощий старик в очках.

— Помилуйте, Максим Петрович, ведь я понимаю-с. Ежели да связаться с бабой, упаси Господи. Да и на что мне баба-с? Мне Мина-чухонка и белье чинит, и кофей варит, всего за два целковых в месяц.

— Ну, а в карточки?

— И ни-ни. В руки не возьму, как перед истинным. Только и есть, что гляжу на чужую игру, и больше ничего-с.

— Все-таки странно, братец. Человек ты молодой, здоровый, собой недурен, а живешь на манер анахорета. Есть же у тебя какой-нибудь гвоздь в голове.

— Гвоздь гвоздю рознь, Максим Петрович. Сами изволите знать: на ином гвозде и удавиться недолго-с.

— Так, так. Далеко ты пойдешь, Помпей.

Надвигался сероватый весенний вечер. Дрозд-Деряба спешил по Невскому на Пески. Предстояло узнать немало любопытного. Экзекутор Моравский дружил с камеристкой великой княгини Елены Павловны и получал всегда свежие вести из дворца, а секретарь Масляненко, поэт, сотрудник «Библиотеки для чтения», встречался с самим Нестором Васильевичем Кукольником, знаменитым писателем и близким лицом при военном министре князе Чернышеве.

Помпей Ильич пробежал Аничкин мост и приближался к Знаменью. На углу Грязной повстречался ему сумасшедший столетний бригадир в малиновом, павловских времен, кафтане, с тростью. Оборванный мальчишка тащил за ним огромную пернатую треуголку.

— Эй ты, крапивное семя, — зашамкал бригадир. — Дай ему денег, слышь, — все деньги, какие есть, отдай, слышишь, чиновник? Деньги завтра отдай, а сам поезжай, куда скажут, — вернешься богат, слышь?

Дрозд-Деряба отшатнулся. Он знал, что старик великий мастер гадать; на него находило, и, кому что ни скажет, всегда сбывается. Господи, помилуй!

Бригадир сердито погрозился тростью и взял у мальчишки шляпу: накрапывал мелкий дождь.

— Только кому же отдать все деньги, да еще завтра? Что-то чудно. И откуда он знает, что у меня есть деньги?

Масляненко и Моравский жили вместе в удобной, чистой квартире. С первого взгляда могло казаться, что тут обитают светские люди, а не чиновники. В гостиной светло-голубые с серебряными звездочками обои, Гамбсова мебель, на камине парижские часы настоящей бронзы. Оба хозяина, третий гость, развалившись в креслах, прихлебывали кофе и дымили из длинных трубок. Слуга готовил карточный стол. Масляненко, туго завитой, в шоколадном фраке, мечтательно смотрит на потолок; изящный Моравский, сверкая перстнями, улыбается вкрадчиво. Гость, юный лейб-гусарский корнет, небрежно рассматривает свои точеные ногти.

— У него уж это заведено. Как только напьется, сейчас кричит: гроб! Ну, слуги уж знают и несут на подносе серебряный гроб с шампанским.

— Позвольте представить вам, князь: наш младший столоначальник, титулярный советник Помпей Ильич Дрозд-Деряба.

Гусар не глядя протянул два пальца. Помпей Ильич низко кланялся.

— Садись, Помпей,

И кофе пей.

— Экспромт? Но послушайте, Марий Саввич, скажите что-нибудь из ваших новых произведений.

— Извольте, князь. Что бы такое... Вот разве «Сироту»? Нестор Васильич очень хвалил.

Масляненко отставил трубку. — Я сирота и в мире счастья
Со дня рожденья не видал.
Мне дует вечное ненастье,
Я дней весны своей не знал.
Скитаюсь я в тоске и горе,
И так текут мои лета,
И так текут, как реки в море.
Я сирота, я сирота.

— Очень мило.

— Отменный талант! — воскликнул Деряба и допил чашку.

Князь рассеянно пощипывал чуть видные усики. Масляненко набил трубку и затянулся.

— А что, Помпей, сказать тебе новость?

— Скажите, Марий Саввич.

— Я за границу еду.

— Вот как.

— С посольством. Нестор Васильич устроил. Для вдохновения, говорит, хорошо. Ну, и карьера тоже.

— Душевно поздравляю-с.

— А что, господа, — заметил скромно Моравский, — пора бы за дело; время уходит. Князь, пожалуйте.

Сели играть. Моравский метал. Масляненко сильно проигрывал. Князю везло. Помпей Ильич мышиными глазками зорко следил за игрой.

— Ну, Август, если б я тебя не знал, подумал бы, что ты плутуешь. — Масляненко бросил сердито карты. — С тобой, брат, нынче просто играть нельзя.

Моравский сладостно улыбнулся, бережно стасовал, осмотрел и заботливо поправил перстни.

— Угодно продолжать, князь?

— Давайте, давайте. Я вам задам, вот увидите.

Но князь ошибся. Он сразу начал проигрывать. Правда, в маленьких ставках ему везло, но большие не выходили. Наконец Моравский убил у него такую карту, что князь сперва побледнел, потом покраснел, наконец нахмурился.

— Баста. Больше не буду.

— Я с удовольствием вам поверю, князь.

— Все равно. Я и эти не могу вам сейчас отдать. Это дядины деньги. Послезавтра я должен внести их в опекунский совет.

Проговорившись, князь досадливо умолк и еще пуще нахмурился.

— Помилуйте, князь, что за счеты. Я подожду.

— Мало ли что. Да я-то ждать не могу. Долг чести.

Масляненко взял князя под руку и отвел.

— Дорогой князь, не тревожьтесь. Видите этого толстенького господина в голубом фраке? Говорят, у него есть деньги. Быть может, он ссудит вам под небольшие проценты. Помпей, поди сюда.

Князь сделался очень любезен с Дроздом-Дерябой. Брал его за пуговицу, улыбался, глядел в глаза. Они поговорили вполголоса.

— Господин Зуда, — доложил лакей. Хозяева встрепенулись.

— Скорей карты в стол! Князь, пожалуйста, об игре ни слова. Это наш начальник отделения, человек строгих правил. Старик. Не проговоритесь, князь.

— Хорошо, хорошо. Я понимаю.

Зуда в роговых очках, в застегнутом вицмундире имел озабоченно-важный вид. Он отказался от конфет.

— Последняя новость, господа. Всем вам, надеюсь, небезызвестно, что за границу едет на днях чрезвычайное посольство.

— Как же, известно.

— Послом назначен князь Печенегов-Половецкий. Слыхали?

Князь кивнул:

— Мой дядя. Знаю.

Зуда почтительно приподнялся:

— Ваш дядюшка? Очень приятно. Весьма рад. А смею спросить, известно ли вам, с какою именно целью дядюшка ваш едут в чужие страны?

— Признаться, я не полюбопытствовал. Ведь назначение состоялось только вчера.

— Так точно. A я вот узнал из первейших рук, что их сиятельство посылаются с высокой и деликатной целью: подготовить брачный союз, понимаете, господа?

— Ну как же, — воскликнул Масляненко. — Я только что слышал об этом от Нестора Васильича.

— Но и это еще не все. По штату полагается при посольстве походная канцелярия. Вам, Марий Саввич, назначено быть правителем. Только нужен еще сверхштатный канцелярист при особе князя. Их сиятельство сказали директору, что завтра самолично выберут. Так вот я и прошу вас, господа, вовремя быть на местах. И уж, пожалуйста, чтобы все было в порядке.

— Будьте покойны, Максим Петрович.

Зуда расстегнулся и снял очки.

— Так-с. А вам, Марий Саввич, большая идет удача. Стишки-то что делают, а? Ведь уж какой, кажется, пустой предмет, ан смотришь, человек-то и на виду. Только простите старика, Марий Саввич, а я вам покойника графа Хвостова не выдам. Большой был талант его сиятельство граф Дмитрий Иванович Хвостов. Первое — анненский кавалер и сенатор, второе — граф, третье — Суворову племянник, четвертое — пиит, пятое — благодетель. Ведь это он меня на службу определил. А как писал! Да вот хоть «Обжоркина» взять; послушайте:
Обжоркин каждый день нам говорит одно,
Что знатный был обед и вкусное вино.
Глазами алчными он блюда пожирает,
На гуся целит, ест пирог, форель глотает,
Котлетов требует, а то заводит речь,
Как сделать винегрет, как надо вафли печь.
Обжоркину во всем и совесть и рассудок,
Дела и почести — один его желудок.

Приятно, остро и назидательно. Нечего смеяться, Марий Саввич. Вашему Кукольнику вовек так не сочинить.

Князь встал. Он казался сильно не в духе.

— Мне пора. Завтра увидимся, не так ли?

Моравский с приятностью поклонился.

— А вас я довезу, господин Помпей... забыл, как по батюшке.

— Ильич, ваше сиятельство, Ильич. Покорнейше благодарю-с.

— Так едем.

У подъезда дожидалась карета. Ливрейный лакей подсадил господ, форейтор взвизгнул, колеса загремели.

— Итак, вы согласны меня выручить, Помпей Ильич? Это очень кстати. А какие ваши условия?

Дрозд был смущен. Предсказание старого бригадира явно сбывалось.

— Ваше сиятельство, дозвольте вам всю правду, как перед истинным.

— Конечно, конечно. Откровенность за откровенность. Со своей стороны должен вам признаться, любезнейший Помпей Ильич, что я весьма стеснен в средствах. Иначе я обратился бы прямо к дяде. Но он сказал: до Нового года ни копейки. Как видите, я ничего не скрываю и вас прошу без стеснения.

— Извольте видеть, ваше сиятельство, сумма большая-с. А я человек небогатый. Однако благоразумною экономией и путем дозволенных правительством операций скопил аккурат столько наличного капиталу, сколько вы изволили сейчас проиграть-с. Я вам эту сумму предоставлю, только заместо процентов всепокорнейше буду просить об одном маленьком дельце-с.

— А именно?

— Не откажите замолвить их сиятельству вашему дядюшке, чтобы сверхштатным канцеляристом за границу определили меня-с.

— Вас?

— Так точно-с.

— Ну что ж? Я думаю, дядя не откажет. Конечно. Я скажу.

— Стало быть, я уж буду в надежде, ваше сиятельство.

Князь обещал и любезно ссадил Дерябу у Полицейского моста.