Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

АМАЛИЯ

А ларчик просто открывался.
Крылов

Глава первая
ФИЛОДЕНДРОН

Так часто человек в расчетах слеп и глуп.
Крылов


Солнце взошло над спокойным зеленым озером. Дальние горы порозовели. В небе заплавали орлы.

Профессор Адам Костериус нынче совсем не ложился. В плавильном горне у него всю ночь шипело синее пламя; колбы, реторты, трубы перегоняли алхимические составы и жидкости до утра. Теперь профессор в халате и колпаке кипятил кофейник; бритые губы, жадно сжимая трубку, дымили душистым кнастером. Костериус стоял на узкой террасе, заросшей розами, обвитой плющом и виноградом; пчелы пели, фонтан журчал; над головой у алхимика на крыше дремал на одной ноге молчаливый аист.

Костериусу было лет тридцать пять. Смуглый хромой горбун со сверкающими глазами, он всю жизнь просидел за книгами. В старом дедовском домике его все комнаты, чердак подвалы и кладовые завалены грудами книг; пахнет мышами, кожей. Хозяин спит на древних арабских свитках; под голову вместо подушки кладет латинский словарь. В лаборатории под потолком и на решетчатых окнах покачиваются клетки с птицами и нетопырями; на стенах трепещут яркие бабочки; в одном углу топорщится дракон и посвистывают змеи, в другом смеется скелет.

Задумавшись, пускал Костериус голубоватые облака из мерно сипевшей трубки. Солнце всходило выше. По городу перекликнулись петухи. Взвизгнул стриж. Герб на ратуше запылал, будто второе солнце. Зазвякал колокол, и было видно с террасы, как горожанки в белых чепцах и бюргеры в синих и коричневых камзолах чинно прошли к обедне.

— Доброе утро, Адам.

Профессор вздрогнул.

— Доброе утро, Карл.

Высокий сутулый юноша отворил калитку.

— Ну, что твои опыты, Адам?

— Очень хорошо. Завтра последний.

— Неужели удалось?

— О, да!

— Мой Бог. что будет в университете, когда узнают. Мюллер просто лопнет от зависти.

— А как твоя диссертация?

— Продвигается понемногу.

От чашки кофею хозяин повеселел. Усмехаясь, достал из кармана серебряную дудку и переливчато засвистал. Тотчас вылетели на террасу два попугая и, хлопая крыльями, уселись к нему на плечо и на горб. По полу, извиваясь, пополз дракон; змеи, осторожно пресмыкаясь, взобрались на кресло и обвили смуглую шею алхимика. На темя ему вспорхнула пестрая бабочка и замерла в виде узорного банта.

Солнце поднялось еще выше. Обедня кончилась. Бюргеры с женами спешат завтракать в своих прохладных столовых. Озеро из зеленого стало голубым. Горы побелели. Орлы, крича, возвращаются с добычей, но аист, по-прежнему поджав ногу, дремлет на крыше.

По узким гористым улицам Костериус с Карлом вышли на широкую аллею. Вдали золотился шпиц над герцогским дворцом; по аллее неслась к ним навстречу пестрая группа всадников.

— Принцесса Амалия едет на прогулку. — Сняв шляпы, оба остановились.

Впереди на буланом резвом коньке скакала сама принцесса. Свежее розовое лицо приветливо улыбалось; сияли ровные зубы и синие глаза; на тонком стане колыхалась пышная грудь, будто цветок на стебле. Маленький сокол взмахивал на перчатке; конь грыз удила. Следом, трясясь, поспевал на рысях старичок гофмейстер и две молодые фрейлины; за ними кофишенк вез завтрак в пестрой корзине. Позади всех промчался на осле в бубенцах и лентах морщинистый карлик-шут.

— Что с тобой, Адам? Ты бледен.

Костериус молча глядел вослед промелькнувшим всадникам.

— Очень она нравится тебе?

— Нравится! Карл, ты осел, хоть готовишься быть магистром. Разве можно так говорить?

— Прости, Адам.

— Нравится! Когда она передо мной, я забываю, что я только Адам Костериус. Я чувствую себя королем или великим поэтом. Все преображается при ней. Смотри, Карл: солнце стало светить несравненно ярче; озеро и горы разве такими были назад тому пять минут? Видишь, над озером вьется чайка: она нежна и прекрасна, в герцогском парке лилии еще нежней, но где же им до Амалии. В ней все: и солнце, и птицы, и цветы. И я сам: да разве это я. горбатый урод Костериус? Нет. Я Аполлон, я первый в мире красавец: ведь и меня озарили святые глаза Амалии.

Карл со слезами обнял алхимика:

— Адам, друг мой! Хочешь, я напишу прекрасную оду в честь принцессы и ты поднесешь ее, будто бы от себя? Хочешь?

— Нет, Карл. Не только ты, даже великий Гете не мог бы достойно воспеть красоту Амалии. Но у меня есть другое.

— Твое открытие?

— Если только оно мне удастся. Нет, Карл, я больше не в силах говорить.

— Пора обедать, Адам.

— Пойдем в «Филодендрон». Ты обедай, а я буду пить за ее здоровье.

Трактир «Филодендрон» уже лет двести стоит в тенистом глухом саду. Просторный дом окружает крытая галерея. Здесь курят, сидя за кружками пива, ремесленники и простые горожане; в зале пьют вино только почетные гости. По воскресеньям собирается сюда весь университет; изредка заезжает кто-нибудь из деревенских дворян или путешественник-иностранец. В простенках и над камином — оленьи рога и кабаньи головы; у входа круглый лист филодендрона, прорезной, из зеленой жести.

Против дверей, на главном месте, спиной к буфету, дымил сигарой университетский ректор, доктор философии, тайный советник Пфаффиус. Он весело отдувался и пыхтел, расстегнув камзол; орден на шее, хохлатый парик на спинке кресла; огромный пес свернулся в ногах. За столом четыре декана и далее по порядку профессоры ординарные и адъюнкты; у стен за столиками студенты с тростями и рапирами, в цветных беретах.

Костериус сел на свое обычное место рядом с профессором Мюллером. Служанка Розамунда принесла алхимику бутылку старого мозельвейна.

— Вы что-то веселы сегодня, collega, — заметил Мюллер, колченогий толстяк в охотничьих сапогах и с парой уток у пояса.

— Да, мне весело. Не выпьете ли вы со мною, collega?

— С удовольствием. — Заплывшие глазки Мюллера подозрительно косились. — Что же вас радует сегодня?

— Многое, очень многое.

Карл не имел еще права пить за профессорским столом; все магистранты садились подле буфета.

Ректор поднял бокал и затянул:

— Зеленый Рейн, зеленый Рейн,

Друзья, давайте пить рейнвейн,

О, филодендрон...

Гости подхватили на разные голоса:

— О, филодендрон!

Ректор чокнулся с соседом и прихлебнул; все сделали то же; кружки звенели.

Внезапно произошло легкое смятение. Ректор с трудом привстал, надел парик задом наперед и, застегиваясь, приветствовал сухощавого пожилого господина в придворном мундире, чулках и башмаках. Это был лейб-медик Фридрих Зергут. Осклабляясь, он вежливо взмахнул треугольной шляпой, дружески усадил ректора снова в кресло и сам сел рядом, опираясь на бамбуковую трость.

— Не беспокойтесь, господин советник. Я нарочно пришел, чтоб застать здесь вас и господ профессоров. Получено известие необычайной важности и громадного политического значения.

Все взоры обратились на лейб-медика. Он медленно открыл драгоценную табакерку и постучал по ней ногтем.

— Вам известно, господин советник, и всем вам, господа, что наш августейший повелитель его высочество герцог Мельхиор Семнадцатый вдовеет уже четыре года. Бог не даровал ему преемника. Преклонные лета препятствуют его высочеству вступить во второй брак, принцесса же Амалия по законам нашей страны не может наследовать престола. Всеобщее растление умов давно уже заставляет всех благомыслящих патриотов опасаться за будущее Европы вообще и нашего государства в частности. И вот...

Лейб-медик поднял табакерку к своему римскому носу и обмахнул золотое шитье на обшлагах.

— Наш союзник и сосед, его высочество принц Генрих Двадцатый, предлагая принцессе Амалии руку и сердце, просит присоединить его владения к нашему государству. Так посредством мудрого брачного союза произойдет соединение двух корон под единым скипетром. Правда, владения принца весьма не велики, однако ими значительно расширятся пределы нашей прекрасной родины. Отныне все мы можем спокойно спать: отечество в безопасности.

Ректор Пфаффиус поднялся, шатаясь; бокал его дрожал.

— Commili tones carissimi! Здоровье высоконареченных! Да здравствуют их высочества принц Генрих и принцесса Амалия. Ура!

Будто от громовых раскатов «Филодендрон» разом сотрясся весь с полу до потолка. Профессоры обнимались, кричали, жали руки, топали от восторга. Студенты стучали шпагами. Розамунда плакала. Тотчас захлопали свежие пробки. Лейб-медик торжественно выпил бокал и удалился, сияя. Кричали на галерее и в саду.

— Теперь я вас угощаю, collega, — сказал Мюллер. — Розамунда, еще вина. Скажи хозяину, что я дарю ему моих уток в память столь радостного события.

Веселье в «Филодендроне» кипело до поздней ночи. Много выпито было тостов и брудершафтов. Пили здоровье герцога Мельхиора, принцессы Амалии и принца Генриха, здоровье лейбмедика, ректора, всех профессоров. Пели национальный гимн и «Gaudeamus». Карл сочинил тут же стихи и прочитал вслух; ректор, выслушав, расцеловал поэта. Затем Пфаффиус встал, поклонился, чуть не упал и заплакал, утираясь париком. Его почтительно подхватили под руки двое фуксов, старший педель помог ректору сойти с галереи.

Гости понемногу расходились. Город весь пестрел флагами и цветами; площадь перед дворцом гудела. Слышались звуки лютней и скрипок; пели гимн. В главной аллее под липами чинно танцевали краснощекие девушки и рослые парни в куртках.

В лаборатории профессора Костериуса опять до утра шипели реторты и пламенела печь.