Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

Заметки с кладбища

Из дневника Бориса Садовского

Наша словесность чрезвычайно богата талантами. И при этом бездарно ими пренебрегает, не замечает, забывает. Для целых исторических периодов довольно с полдесятка раскрученных имен. 1920–1930-е гг. – Булгаков, Зощенко, Ильф и Петров, Шолохов, Алексей Толстой. А Сергей Заяицкий? А Леонид Добычин? А Сигизмунд Кржижановский? Многие ли слыхали эти имена, не говоря о том, что знакомы с их творчеством?

Борис Садовской (1881–1952) также оказался вытеснен на периферию литературы. Искаженно написанная фамилия и неверные даты жизни где-нибудь в придаточном предложении среди «и др.» – вот все, что заслужил сподвижник Блока, Белого, Ходасевича, Брюсова у советских литературоведов.

Садовской умер на семьдесят втором году. Его жизнь вместила в себя несколько эпох, сам он писал еще в начале 1930-х годов:

«Я пережил исторический перелет небывалой, невообразимой широты и силы. Я езжал в чичиковской бричке, останавливался в тех же гостиницах, на тех же станциях, что и Гоголь, едал те же блюда, видел те же вывески, слышал те же речи. Конец 1-го тома «Мертвых душ» для меня живая, близкая современность. И я же застаю аэропланы. Первые автомобили, кинематографы, радио – все это появлялось одно за другим на моих глазах».

Добавим к этому: революцию, гражданскую войну, годы репрессий, Великую Отечественную, первую атомную бомбу… В 1941 г. Садовской стал объектом разработанной НКВД операции «Монастырь», когда для легендирования засылаемого к немцам через линию фронта советского агента была создана фиктивная антисоветская организация «Престол» с центром в Новодевичьем монастыре, во главе с Садовским. Об этой операции пишут и делают телепередачи, в которых о Садовском (упорно называемым Садовским) масса неверного, по-видимому, некритично переписанного из лубянского личного дела: то он бывший уездный предводитель дворянства, то обладатель конфискованных большевиками огромных поместий, женатый на бывшей фрейлине императрицы…

Борис Садовской в своей «крипте» в Новодевечьем монастыре. Москва, 1940г.
Борис Садовской в своей «крипте»
в Новодевечьем монастыре. Москва, 1940г.

В Новодевичьем монастыре Садовской поселился, переехав в Москву в конце 1920-х, когда упраздненные кельи и башни были превращены в жилые помещения. Жизнь на кладбище, среди могил писателей Золотого века, любимых Садовским (его «келья» помещалась как раз напротив могилы Дениса Давыдова), дала ему новую пищу для размышлений о вечности, времени, судьбе России. В декабре 1940 г. Садовской писал Корнею Чуковскому: «Я все это время провел «наедине с собой», не покидая кресла, и приобрел зато такие внутренние сокровища, о каких и мечтать не смел».

В отделе рукописей Российской государственной библиотеки хранится тетрадка, исписанная карандашом с обеих сторон, как это часто делают студенты. Если открыть обложку, то первые несколько десятков страниц занимает дневник Садовского, а когда перевернешь тетрадку – начинаются «Заметки» с эпиграфом из московского митрополита Филарета:

«Если век стремится в бездну, лучше отстать от него».

Записи иногда напоминают дневниковые, иногда это пересказ услышанных историй, иногда афоризмы, словечки, анекдоты – материал для писавшихся в эти годы рассказов и повестей. Публикуются отдельные записи из «Заметок» Садовского впервые; здесь примерно одна треть от полного текста.

Сижу у могилы Гилярова-Платонова. Летний вечер. Пьяный молодой рабочий, шатаясь, подходит. «Здесь похоронены подлецы! Положительно, одни подлецы! Никита Петрович Гиляров-Платонов! Подлец! Положительно, здесь похоронены одни подлецы!»

Вот и Никита Петрович дождался эпитафии от русского народа.

* * *

Когда Протопопов являлся во дворец с докладом, Воейков его перехватывал, угощал шампанским, и Протопопов пьяный шел к Государю.

* * *

Зимний дворец весной 1917. В царскую спальню вбегает комиссар с портфелем. «Скажите, товарищ...» К нему оборачивает строгое лицо седой камердинер. «Здесь покои Его Императорского Величества», – говорит он глухим, замогильным голосом.

* * *

Летом в монастыре три раза видел тень Валерия Брюсова. Надо заметить, что на его могиле я так и не был.

Однажды в полдень Надежда Ивановна повезла меня в кресле. Вдруг, недалеко от колокольни, вырастает спиной ко мне какое-то смрадное подобие человека, слегка трепещущее, точно огромный листок. Пролежанные лохмотья, легкая плесень на маковке. Неизвестный поворачивает голову направо, и я узнаю профиль Валерия. Свернув за колокольню, он исчез.

Другой раз сидел я в сумерках у могилы Гилярова-Платонова. Вижу, идет Брюсов с дамой; на нем парусинная блуза, шляпы опять нет. У дамы вместо лица пятно. Не была ли это О.М. Соловьева?

Третий раз Брюсов днем, уже в шляпе и пиджаке, шел в обратном направлении, то есть от ворот к стене (к ограде нового кладбища, где его могила). И в эти оба раза он поворачивал ко мне профиль, но не взглянул на меня. Все эти разы имел он вполне приличный, но уже старческий <вид>. А я его видел последний раз в цвете сил и здоровья в январе 1915 г. в Кружке. Я явился в бархатной куртке и с длинными волосами. «На себя не похожи», – сказал мне Брюсов.

Когда на вскрытии вынули ему мозг, у анатомов не оказалось ваты. Кто-то скомкал номер «Известий» и забил Брюсову в череп. С этим номером его и похоронили.

Между прочим, Сергей Соловьев на погребении родителей держался корректно и с большим спокойствием. Про мертвого Брюсова он мне сказал, что лицо покойника имело сходство с подстреленной хищной птицей.

* * *

Рассказ Рюрика Ивнева. Сейчас у меня семейная трагедия. Анатолий хотел уйти на всю ночь, но почему-то вернулся и застал у меня Ростислава. Вышла сцена, и Ростислав бежал.

Я с Анатолием встретился в Петербурге. Сразу влюбился и посвятил ему стихи. Потом увез в Москву и жил с ним 8 дней в «Метрополе». Тогда я продал роман и был богат.

Иннокентий Оксенов является ко мне, как поклонник, в гимназическом мундирчике с огромным воротником. «Ах, – думаю себе, – ты так: так я же тебя использую». Беру его за талию, ласкаю нежно. Он вспыхнул и убежал. Минут через 15 звонок: Оксенов! Ну, думаю, либо раздумал, либо хочет отлить. На всякий случай сажаю его на кровать, приступаю к делу. Вдруг он:

– Я, кажется, забыл у вас калоши.

С тех пор, как увижу Иннокентия Оксенова, раздвигается лицо мое в широчайшую улыбку.

(Тоном ниже): – А теперь пойду куплю фаршированного перчику да хлебца, – закусим и ляжем.

– Михаил Александрович, отчего вы выбрали такой псевдоним?

– Видел во сне. А знаете загадку?

– Ну?

– Какая разница между Борисом Годуновым и Борисом Садовским?

– Какая же?

– Первый начинал свою карьеру в стенах Новодевичьего монастыря, второй ее здесь кончает.

* * *

26 сент. 1929. Пять лет со дня смерти Брюсова. Сижу на новом кладбище напротив могилы. День восхитительный. Сходбище почитателей назначено на 12 часов. В 11-м является Жанна Матвеевна с какой-то девушкой; обе приносят горшки с цветами и ставят их у подножия памятника. Жанна Матвеевна совсем старуха, но в короткой юбке и модных чулках. Обходит могилу, незаметно крестится католическим мелким крестом, садится на скамейку. Потом уходит куда-то. Толстая монахиня с перекошенным ртом, в синих очках, начинает протирать памятник; поплевывая на барельеф и надпись, чистит их тряпочкой, крестится. Я: «Чья это могила, матушка?» Она: «Брюсова, писателя Валерия Яковлевича. Сегодня память ему». – «Что же, будет что-нибудь?» – «Как же – в двенадцать часов пани... будут читать про него». – «Значит, он без отпевания похоронен?» – «Да, только уж человек-то, говорят, больно был хороший, настоящий христианин, до 53-го года в монастыре. Помню, как Владимира Сергеевича Соловьева хоронили, тоже хороший был человек. Я всю семью их знала. Сестрица его, Надежда Сергеевна, все на него, бывало, жалуется, – опять все деньги нищим роздал». Публика понемногу прибывает. Какой-то мальчик с портфелем в колесоподобных очках. Разговорились. Фамилия ему Зубов, 17-ти лет. «Где могила Владимира Соловьева?» Объясняю. Юноша оказывается очень милым и достаточно сведущим. В кучке посетителей узнаю Григория Алексеевича Рачинского. Окликаю. Подошел, узнал. Долго говорим о том о сем. Ему 70 лет. Читать лекции уже не может. Прежней живости, хохота, румянца, подергивания ногой и в помине нет. «Григорий Алексеевич, правда ли, что Владимир Соловьев в гробу был непохож на себя?» – «Нет, он был коротко острижен, и беззубый рот его был крепко сжат, так что губы запали, но ничего особенного не было». Сообщил последние строки Соловьева – экспромт 15 июля 1900 при взятии аванса в каком-то философском издании:

Свою к журналу близость ощущаю,
И близость эта для меня не миф:
На чай в казенных знаках получив,
Я пью еще стакан действительного чаю.

«Думаю, что уремия произошла у него не от вина, которого он вообще пил мало, дома же совсем не держал, а от употребления скипидара». – «Какое впечатление произвел на вас Фет при первом знакомстве?» – «Мне казалось, что я вижу мудрого, спокойного талмудиста. И в то же время чувствовался старый барин. Никогда никуда не спешил, разговаривал медленно и спокойно. Дряхлости не было, но чувствовалась усталость. Читая стихи, преображался, современность порицал. Был недоволен порядком. Большой был хлебосол». Вспоминал еще словечки Островского. О Стрепетове: «Какой это актер? Это судорога». О Южине: «Какой он актер? Это просто веселый барабан».

Подходит ко мне Львов-Рогачевский, размашисто жмет мне руку. Цявловский и Локс. Когда я вспоминаю Цявловского, каким он был лет 35 назад, не могу удержаться от улыбки: черненький, худенький вьюн и седая, медлительная туша.

Начались речи. Первый Рачинский, говоривший когда-то над гробом Соловьева. О, жалкий старикашка! О, пустейший из пустых!

Затем резкий еврейский акцент какого-то Рощина (Гроссмана?). Еще речь, стишки. Вот она, гражданская панихида.

Во всех фигурах есть какая-то пришибленность, ободранность. Я не говорю о величии, которое дается только породой, не об изяществе, – результат воспитания, – в этих людях, стадно толпившихся вокруг безвкусной могилы бездарного стихотворца и слушавших, неизвестно зачем, набор утомительных пошлостей, было что-то сверхчеловеческое, какой-то сам по себе любопытный и поучительный букет идеальной лакейщины. Я думаю, их праотец Смердяков с негодованием бы от них отрекся. Ведь Смердяков читал библию, уважал по-своему культуру, понял идею сверхчеловека, даже сумел повеситься. Во сколько раз он выше Рачинского!

Чего стоят фигуры Мачтета, Локса, Рогачевского! Особенно противен Мачтет!

* * *

Одна курсистка явилась к Грушке на экзамен в сильном декольте. «Милостивая государыня, я затрудняюсь, что мне делать с вами, – экзаменовать или гильотинировать». Девица в смущении ушла.

Студент, придя к Грушке, все время называл его по рассеянности Михаилом Михайловичем (имя Покровского). «Знаете, то, что вы называете меня Михаилом Михайловичем, – ничего, а вот если вы Михаила Михайловича назовете Аполлоном Аполлоновичем – это будет плохо».

На заседании 1919 или 1920 г. Грушка провозглашает: «Привет университету от так называемого «губоно». Представитель этого учреждения говорит вполголоса Грушке: «Не от так называемого, а от губернского отдела народного образования». Грушка исправляется громогласно: «Господа, мы получили привет от расшифрованного губоно!»

Грушка, незадолго до смерти, впал в сатириазис. Писал себе от лица якобы своей любовницы письмо с перечислением всех видов разврата, шел на бульвар и обращался к встречным дамам: «Будьте добры прочитать мне вслух, у меня болят глаза». Одна дама стащила его в милицию.

* * *

Двое мингрельских князей боролись перед толпою зрителей. Вдруг один из борцов издает неприличный звук. Зрители сразу, как один человек, побледнели. Кончив борьбу, князь зашел за кусты и там застрелился.

* * *

Обер-кондуктор рассказывал мне в Петербурге в 1923 г.: «Я видел, как Керенский провожал Государя на вокзал перед отъездом в Тобольск. Государь был в темном пальто, в коричневой фуражке. Прощаясь, Керенский протянул ему левую руку. Мы спросили его потом: «Почему вы подали Николаю Александровичу не ту руку?» – «Мне так хотелось».

С Государем ехал только один камердинер, сказавший: «На куски меня режьте, а я Его не оставлю».

* * *

Поговорка Распутина: «По-доброму, по-хорошему...» Баронесса Кусова не хотела есть с ним из общей чашки. «Ишь ты, говенная баронесса, – погоди, будешь помои жрать».

Эти слова Кусова вспомнила в тюрьме после революции, когда принесли ей под видом похлебки отвратительную бурду.

* * *

П.И. Бартенев Снегиреву: «Два раза в году коленопреклоненно молиться о Его здоровье – вот ваша конституция!»

Источник: Политический журнал - «Живая История»