Садовской Борис Александрович Борис Садовской
Фрагмент эскиза, 1914г.
Автор: Илья Репин

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЧАЙ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА"

Домашний чай в домах литературной, художественной, научной интеллигенции, сохраняя черты и прелести вообще домашнего чая, с оживленной беседой, шутками, музыкой, зачастую превращался в серьезный профессиональный разговор.

Андрей Белый в книге воспоминаний "Начало века", говоря об эпохе поисков мировоззрения, пишет: "Чайный стол С.М.Соловьева - эмбрион академии, в которой родители моего друга Сережи и я с другом, различаясь в возрасте, - заседающий центр, где, себя ища, начинаем законодательствовать"; глава, рассказывающая о приезде Блока в Москву и знакомстве с ним, называется "За самоварчиком": "Сидели за чаем веселой пятеркой. Блок юморизировал, изображая себя визитером с перчаткой в руке, наносящим визит обитателям синих московских домков..."

В 1910 году "молодые символисты" (так принято называть Андрея Белого, Александра Блока, Сергея Соловьева и их друзей и единомышленников) организовали издательство "Мусагет". "Редакция помещалась на Пречистенском бульваре, близ памятника Гоголю, - рассказывает о нем Б.А. Садовской, поэт, входивший в этот кружок. - На стенах портреты Гете, Шиллера, Канта, Толстого, Соловьева и прочих русских и немецких писателей. В кухне постоянно кипел самовар. Пожилой хмурый артельщик разносил сотрудникам чай в больших чашках и мятные пряники".

Борис Александрович Садовской - интересная фигура русской поэзии "серебряного века" и имеет прямое отношение к теме этого очерка.

Настоящая фамилия его Садовский, но он изменил в ней одну букву: вместо Садовский - Садовской, так говорили и писали в XVIII - начале XIX века. Прошлое он любил и знал глубоко, им написан ряд интересных исторических рассказов и повестей, в пушкинских временах он чувствовал себя гораздо более на своем месте, чем в современности.

Пишет Борис Садовской в автобиографических набросках:

"Я застал еще старую историческую Москву, близкую к эпохе "Анны Карениной", полную преданий сороковых годов... Трамваев не было. Конки, звеня, пробирались по-черепашьи от Разгуляя к Новодевичьему монастырю. Москва походила на огромный губернский город. Автомобили встречались как исключение; по улицам и бульварам можно было гулять, мечтая и глядя в небо. Арбат весь розовый, точно весенняя сказка. Развалистая дряхлая Воздвиженка, веселая Тверская, чинный Кузнецкий. У Ильинских ворот книжные лавочки, лотки, крики разносчиков. Слышно, как воркуют голуби, заливаются петухи. Домики, сады, калитки. Колокольный звон, извозчики, переулки, белые половые, знаменитый блинами трактир Егорова, стоявший в Охотном ряду с 1790 года. Еще живы были престарелый Забелин, хромой Бартенев, суровый Толстой. В Сандуновских банях любил париться Боборыкин. В Большой Московской можно было встретить Чехова, одиноко сидящего за стаканом чая".

Это - Москва самых первых лет XX века, тесно связанная с былым, еще существовавшая, но доживавшая свой век "уходящая Москва", как ее стали называть в начале XX века и какой ее изобразил в знаменитых своих альбомах "Уходящая Москва" известный гравер И.Н. Павлов... Духом этой Москвы - реальной, но переходящей в мираж, насыщены стихи Бориса Садовского, посвященные Москве. В 1914 году он выпустил сборник с вызывающе простым, на фоне изысканных и эпатирующих названий символистских и футуристических книжек, названием - "Самовар".

Поэт описывает чаепитие как одну из важнейших, может быть, даже самую важную черту устоявшегося старинного истинно московского быта и самовар - как главный символ его. В сборник вошли стихотворения на тему чаепития: "Новогодний самовар", "Студенческий самовар", "Самовар в Москве" и другие.

"Студенческий самовар" - картина с натуры, картина быта самого Садовского, жившего в меблированных номерах "Дон", в конце Арбата, на Смоленском рынке.

СТУДЕНЧЕСКИЙ САМОВАР

Чужой и милый! Ты кипел недолго,
Из бака налитый слугою номерным,
Но я любил тебя как бы из чувства долга,
И ты мне сделался родным.

Вздыхали фонари на розовом Арбате,
Дымился древний звон, и гулкая метель
Напоминала мне о роковой утрате;
Ждала холодная постель.

С тобой дружил узор на ледяном окошке,
И как-то шли к тебе старинные часы,
Варенье из дому и в радужной обложке
Новорожденные "Весы".

Ты вызывал стихи, и странные рыданья,
Неразрешенные, вскипали невзначай,
Но остывала грудь в напрасном ожиданье,
Как остывал в стакане чай...

Стихотворение "Самовар в Москве" представляет собой неоклассическую идиллию и, кажется, выражает заветную мечту автора о собственной судьбе.

САМОВАР В МОСКВЕ

Люблю я вечером, как смолкнет говор птичий,
Порою майскою под монастырь Девичий
Отправиться и там, вдоль смертного пути,
Жилища вечные неслышно обойти.
Вблизи монастыря есть домик трехоконный,
Где старый холостяк, в прошедшее влюбленный,
Иконы древние развесил на стенах,
Где прячутся бюро старинные в углах.
Среди вещей и книг, разбросанных не втуне,
Чернеются холсты Егорова и Бруни,
Там столик мраморный, там люстра, там комод.

Бывало, самовар с вечерен запоет,
И начинаются за чашкой разговоры
Про годы прежние, про древние уборы,
О благолепии и редкости икон,
О славе родины, промчавшейся, как сон,
О дивном Пушкине, о грозном Николае.

В курантах часовых, в трещотках, в дальнем лае
Мерещится тогда дыханье старины,
И воскрешает все, чем комнаты полны.
В картинах, в грудах книг шевелятся их души.
Вот маска Гоголя насторожила уши,
Вот ожил на стене Кипренского портрет,
Нахмурился Толстой и улыбнулся Фет,
И сладостно ловить над пылью кабинетной
Былого тайный вздох и отзвук незаметный.

Борис Садовской последние свои годы прожил не близ Новодевичьего монастыря, а в самом монастыре, кельи и полуподвальные помещения которого в конце 1920-х годов были превращены в большую коммунальную квартиру, но - увы! - в болезни и нищете, а не как антиквар, описанный им в стихотворении. Тогда же там получили "жилплощадь" некоторые деятели культуры, среди них архитектор-реставратор П.Д. Барановский, последний владелец Остафьева искусствовед и музейщик П.Д. Шереметев...

В двадцатые годы еще держались традиции московского чаепития, с его глубинным подтекстом и содержанием. Летом 1927 года Борис Пастернак, живший тогда на даче, неподалеку от Абрамцева, писал:

Когда на дачах пьют вечерний чай,
Туман вздувает паруса комарьи,
И ночь, гитарой брякнув невзначай,
Молочной мглой стоит в иван-да-марье,

Тогда ночной фиалкой пахнет все:
Лета и лица. Мысли. Каждый случай,
Который в прошлом может быть спасен
И в будущем из рук судьбы получен.

И не случайно Маяковский приглашал Солнце:

Я крикнул Солнцу:
"Погоди! Послушай, златолобо,
Чем так, без дела заходить,
Ко мне на чай зашло бы!

И звучала повсюду популярнейшая песенка:

У самовара я и моя Маша...

В последующие десятилетия былое "московское повальное чаепитие" пошло на убыль, но все же москвичи до сих пор остаются чаехлебами.

Автор не известен